Я немного отстранилась, заглядывая в любимые кофейные глаза, в которых плескалась боль и такая хрупкая уязвимость, будто боясь, что его оставят, как несколько лет назад. Я поднялась на носочки, срывая легкий поцелуй с мужских губ, и легко улыбнулась.
— Любишь меня что ли? — Прищурила я заплаканные глаза.
— Люблю.
С его губ едва успело слететь заветное слово, как из моих легких вырвался последний воздух. Я зажмурила глаза, чувствуя, как задрожала нижняя губа. Коул притянул меня к себе, утыкаясь в макушку.
Мы так и не говорили с Коулом о ночи в хижине. Я никак не подавала виду, что слышала все, что он мне сказал, пока я «спала», а он старался вести себя, как и раньше, внимательно и заботливо со мной. Но, сколько бы мы не делали вид, что все в порядке, мы так и не решили проблему — мы просто отложили ее на время, и я знала, что пройдет время, и мы обязательно вернемся к этой теме.
Вскоре я немного отстранилась от него и поцеловала в уголок губ. Нежно провела рукой по его волосам и словила себя на мысли, что они не такие длинные, как в ту ночь, когда мы впервые поцеловались. Я улыбнулась и, пожелав хорошего дня, на ватных ногах убежала к машине.
По дороге домой голова разрывалась от мыслей и воспоминаний этого дня. Каждая сцена всплывала в памяти, будто выжженная на сетчатке — его голос, прикосновения, взгляд. Сердце горело от любви, от страха потерять это хрупкое счастье, и, сильнее всего, от предательского чувства слабости, которое росло внутри.
Ты — мой самый близкий и любимый человек.
Раньше этим человеком была Мама, а теперь ты.
Я очень ценю тебя.
Люблю.
Боже, почему именно он? Почему именно мы проходим через все это? Почему мне так больно?
Dolor amici morbus gravior est, quam corporis[1].
Произошло то, чего я боялась больше всего на свете: мы влюбились друг в друга, и с каждой встречей я понимала, что становится все тяжелее и горше расставаться. А сегодня я убедилась, что это испытываю не только я, но и Коул тоже. И это говорило только обо одном — все зашло слишком далеко. Мы начали в шутку, а обернулось все любовью. Невозможной, неприемлемой, запретной любовью. Мы словно вулкан чувств, который вот-вот взорвется и зальет лавой все вокруг, разрушая наших близких и нас самих.
Я знала, что в какой-то момент могу не выдержать. Не потому, что не люблю, а потому что слишком хорошо знаю себя. Знаю, как умею отступать, когда становится страшно. Знаю, как иногда легче убежать, чем бороться. Мои внутренние монстры — сомнения, тревоги, навязчивые страхи — уже подбирались ближе, шепча, что все слишком хорошо, чтобы быть правдой. И я боялась, что однажды поддамся им. Что сделаю шаг назад. Не потому, что не хочу быть с Коулом, а потому что не смогу противостоять собственным слабостям. Мне было стыдно за это. Мне было больно.
[1] Болезнь души тяжелее, чем болезнь тела. (лат.)
тгк: Записки странников
Глава 16
Когда я вернулась домой, на кухне сидел папа. Откинувшись на спинку стула со скрещенными руками на груди, он смотрел перед собой в одну точку.
— Мамы нет еще? — Я прошла к свободному стулу и села напротив.
— В комнате, — кивнул в сторону отец и перевел на меня серьезный взгляд.
Встретившись с голубыми упрямыми глазами, в груди вмиг перехватило дыхание, пробирая тело до мелкой дрожи. Непроизвольно ладони сжались в кулаки — таким образом попытавшись перевести свое внимание на что-то другое, чтобы унять волнение.
— Как в школе дела?
— Все хорошо, — улыбнулась я, тихо выдыхая.
— У вас ведь сессия сейчас… — Я ответила кивком. — Как сдала математику?
— B[1], – кивнула я, откинув волосы за спину.