— Чего так слабо? — Нахмурился папа, выпрямившись.
Я ничего не ответила. Только опустила взгляд на вспотевшие ладошки, ковыряясь в ногтях.
В моей семье меня всегда учили быть лучшей во всем: с одной стороны это хорошо, конечно, — ты развиваешься всесторонне, что в последствии дает тебе больше возможностей, но с другой — надо ли тебе рассеивать свое внимание на столько вещей, когда можно сконцентрироваться лишь на одной и довести ее до идеала, будучи полностью удовлетворенным не только проделанной работай, но и самим собой — своими эмоциями, чувствами, опытом, полученными от процесса. Ведь, когда занимаешься тем, к чему расположена душа, твои усилия невозможно назвать работой, потому как ты все делаешь не потому, что надо, а потому, что хочешь. Даже если не получается, даже если сложно, если кажется, что успех очень далеко, ты все равно поднимаешься и идешь дальше к своей мечте, потому что ты горишь этой идеей искренне, всем сердцем, всем своим существом, а не чьими-то ожиданиями. Присутствует ли такое чувство, когда ты занимаешься навязанными мечтами? Только если и чувства тебе навязали.
— Ты забиваешь себе голову не тем, что тебе надо сейчас, — продолжил отец суровым голосом.
Сквозь тело будто прошел холодный ток, обездвиживая меня. Я резко вскинула взгляд на него, ожидая, когда, наконец, вуаль с его слов упадет. И это произошло — он потянулся к стулу рядом с собой и бросил на стол мой записной блокнот. Блокнот, в котором были черновики моей рукописи, о которой я еще никому не решалась рассказать.
Но это было не самым страшным. Больше всего меня пугало, если он увидел то, что было внутри. На протяжении полугода я оставляла там записи обо всем, что происходило этим летом. О своих чувствах и мыслях. О своих ночных приключениях. Обо всем, связанном с Коулом.
Я смотрела стеклянными глазами на лимонный блокнот, лежащий на лаковой поверхности стола, чувствуя, с каким трудом удавался каждый вдох. Воздух между нами можно было резать ножом — настолько напряженной атмосферой мы были окружены.
— Что это?
— Блокнот. — Пожала я плечами, пытаясь скрыть любую эмоцию с лица.
— Мия, я вижу, что это. Что внутри?
— Ты рылся в моих личных вещах? — Я решила перевести тему.
— В последнее время с тобой что-то происходит, – задумался он, нахмурившись. — Я хотел узнать, что творится в твоей жизни. В твоей голове. Я хотел помочь тебе.
С моих губ слетел досадный смешок. Все хотят мне помочь. Но как можно помочь тому, кому ты не знаешь, какая помощь нужна? Как можно помочь, когда твоя помощь заключается в собственном самоутверждении?
Помощь ли — подстраивать человека под себя и с его помощью осуществлять собственные несбывшиеся мечты?
Помощь ли — отговаривать человека от того, что он любит только для того, чтобы присвоить это себе?
Помощь ли — пытаться убедить человека в своих личных мировоззрениях, заглушая его собственные?
Помощь ли — сеять сомнения в человеке о его личных мечтах и целях, потому что тебе кажется, что с твоей стороны виднее?
— О, с этим ты точно мне не поможешь.
— Что бы ни происходило, — он указал на меня пальцем. — Прекрати это.
И теперь сомнений не осталось — он прочитал мои записи. А значит, и все узнал. Отец решил не раскрывать всех карт и донести до меня свое предупреждение в скрытом тексте — намеком, который, конечно же, я и поняла.
Я смиренно кивнула, и отец, удовлетворенный моим подчинением, поднялся изо стола и пошел к выходу из кухни. Но вдруг остановился.
— И что за ерунду ты придумала? — Кивнул он в сторону блокнота. — Что еще за книга?
— Папа…
Он выставил руку перед собой, прерывая любой ответ. Я стиснула челюсти от этого жеста.
— Мия, брось это. Мы ведь уже договорились, куда ты поступишь после окончания школы. Подтяни математику. Я хочу, чтобы у тебя были наивысшие баллы, и, если бы я не знал, что ты способна на это, я бы не настаивал.
— Но почему ты не спрашиваешь, чего хочу я? — Взмахнула я руками, подходя ближе к нему.
— Потому что то, что ты хочешь, невозможно. — Отрезал он, не давая возможности возразить еще хоть словом. — И я не только о рукописи.
После произнесенных слов, которые буквально выбили почву у меня из-под ног, папа развернулся ко мне спиной и вышел из дома. Я осталась на месте со стиснутыми челюстями. Сжатыми кулаками. Глаза наполнились тяжелыми слезами, заслоняя передо мной все. Я подняла голову к потолку, глубоко дыша. Еще чуть-чуть, и сердце грозило выпрыгнуть из груди и разбиться на мелкие осколки.