— Ты вся в черешне, — прошептал он. — Даже пахнешь, как приход лета.
— Коул... — Я пыталась предупредить его, что-то сказать, но губы предали меня — приоткрылись навстречу. И он поцеловал меня в ту же секунду.
Поцелуй вышел сбивчивым, горячим, на грани срывов и терпения. Его руки были крепкими, он держал меня будто ценность, которую только что спас. Я чувствовала, как сок черешен размазывается между нашими телами, как липкая сладость остается на его коже, на его губах.
Мои пальцы продолжали сжимать его футболку, пачкая ткань все больше, но ему, казалось, было все равно. Он поцеловал глубже, медленно, но требовательно, с нарастающей жадностью.
Я почувствовала, как вся тяжесть дня опустилась в низ живота. Все вокруг расплылось, как в мареве: листья, шум, жара — все растворилось в этом контакте. Даже липкость на пальцах казалась частью чего-то интимного и простого.
Когда мы оторвались друг от друга, Коул посмотрел на мои руки, потом на футболку, и усмехнулся уголком губ:
— Ну, теперь и я сладкий.
— Да ты и до черешен был приторным, — фыркнула я, стараясь дышать ровно.
Коул снова усмехнулся — уже шире, теплее, с тем самым выражением, от которого у меня всегда начинали подрагивать коленки.
— Осторожно, а то снова поцелую.
— Только попробуй, — сказала я, не отводя глаз.
И он попробовал.
— Так что ты там делала? — Спросил Коул, отстранившись от меня.
Я опустила взгляд на яркую траву, закусив губу.
Скольким бы я не делилась с Коулом, я никак не могла привыкнуть, что кто-то расстраивается за меня: каждый раз он раздраженно стискивал челюсти, сжимал кулаки до хруста костей, а глаза становились темнее ночи. Будто почувствовав мою нерешительность, смуглые пальцы зацепили мой подбородок, требуя заглянуть в его глаза. Я встретила пытливый взгляд и попыталась успокаивающе улыбнуться Коулу.
— Я тут пряталась, — усмехнулась я. — Дома снова началась тирада.
Коул тяжело вздохнул, притягивая меня к себе. Я уткнулась лицом в твердую грудь и, услышав, скрип мужской челюсти, подняла голову и быстро поцеловала парня в подбородок. Сделав тяжелый вздох, ему удалось частично подавить в себе закипающую ярость, и от этого в моем животе встрепенулись многочисленные бабочки.
— Я в порядке, — дотронулась кончиками пальцев до его щеки, прося посмотреть на меня. И он подчинился — перевел на меня горящие глаза, которые, встретившись со мной, стали теплее, добрее. Я улыбнулась и уткнулась в смуглую шею, прикрыв глаза.
В этот миг я вдруг осознала, насколько давно я была закрыта, насколько редко позволяла себе доверять кому-то по-настоящему. Ведь я никогда ни с кем не делилась своими переживаниями, своей грустью, разочарованием. Это все копилось долгие годы, а теперь, когда я могла поделиться с кем-то своим грузом, на душе становилось так легко. Свободно.
Вздох вышел тихим и долгим, и я поняла — впервые я позволила себе быть настоящей с этим человеком. Не идеальной, не сильной, а просто собой.
И это было страшно и прекрасно одновременно.
тгк: Записки странников
Глава 29
Я надела желтый топ с открытыми плечами и короткие розовые шортики. Волосы закрепила крабиком, оставив передние пряди, обрамляющие круглое лицо.
Взяв блокнот с прикроватной тумбы, я вышла из комнаты и направилась к входной двери дома.
За спиной раздался голос мамы:
— Милая, ты куда?
— Пойду на набережную. Хочу немного разгрузить голову, — обернулась я, встречаясь с улыбающимися изумрудными глазами.
Мама мягко кивнула, и я вышла из дома.
Несмотря на весь контроль над моей жизнью со стороны родителей, сколько бы у меня не было друзей, мама всегда была самым близким другом в моей жизни. Она всегда радовалась за меня искренне и расстраивалась неподдельно. Это был единственный человек, которому я могла рассказать любую тайну, но, даже если боялась чем-то поделиться, меня не покидало ощущение, что она уже была в курсе моих секретов.
Именно поэтому мама была единственным человеком, кто, как мне казалось, догадывался о моей тайной мечте — начать писать. Хотя сама я так и не решалась рассказать ей об этом — боялась осуждения, боялась, что меня будут отговаривать. Поэтому эту мечту я хранила глубоко в сердце под тысячами замков, ограждая себя от преждевременных упреков и вопросов «Зачем тебе это?».