— Но…
— Без «но», Коул. — Я повернулась к нему, встречаясь с растерянными глазами, полными печали и сожаления. В этот момент мне так хотелось прильнуть к нему, забыть обо всем и идти дальше. Но как можно идти дальше, когда позади столько нерешенных преград, созданных кем-то посторонним и нами самими? — Мы можем рассказать родителям, и мы сможем пойти против них, да. Но что дальше? — Я выгнула бровь, ожидая предложений, но в ответ получила лишь молчание. — Что с нашими травмами? Кто поможет нам пойти против них и победить? Кто спасет нас, пока мы будем бороться в этом хаосе, сами не понимая, за что боремся.
— За нас, — помрачнело красивое лицо парня. — Мы боремся за нас.
— Но как нам бороться за нас, если сначала нам следовало бы побороть себя самих? Свои страхи, свою неуверенность. — Я тяжело выдохнула, прикрыв глаза, и уже спокойно продолжила: — Коул, я люблю тебя. Я приняла тебя со всеми твоими ошибками, сожалениями, но ты так и не сумел поверить мне, — я дернула головой в сторону и больно закусила губу, зажмурившись. — Что мне надо было сделать, чтобы ты поверил мне?
— Мия. — Он хотел взять мое лицо в свои руки, но я отстранилась, и его руки так и остались повисшими в воздухе. — Я верю тебе.
Я тихо выдохнула и прикрыла глаза, чувствуя неприятный горький вкус во рту.
— Недостаточно, Коул. Не на столько, чтобы между своими сомнениями и верой мне выбрать второе.
Коул опустил глаза, чем признал свое поражение. Этим жестом он доказал, что я права. И это било больнее всего по мне. Я подавила в себе волну накатывающей ярости от его смиренности и, сделав тяжелый вдох, продолжила:
— Коул, я могла бы встать между тобой и твоими демонами, я была готова сражаться с ними вместо тебя, но… — Я закусила губу до такой боли, что во рту появился металлический привкус. — Но если ты не готов идти дальше вдвоем, если все еще идешь на поводу своих страхов, то становиться между твоими родителями и тобой я уже не готова.
— Мне плевать на моих родителей.
— Мне не плевать, Коул! — Грустно усмехнулась я. — И знаешь, наверное, я никогда не смогу переступить порог вашего дома. Тебя устраивает это?
В ответ снова лишь угнетающая меня тишина. Чертовски раздражающая тишина. Лишь прерываемая воем ветра, разгоняющегося в просторном океане. Мне хотелось, чтобы он боролся за нас, но он лишь отрицал очевидные вещи и ни черта не делал. Я ждала, чтобы он притянул меня к себе и никогда не отпускал, но он просто сидел, словно молчаливо соглашался с каждым моим решением. И это бесило до мозга костей.
Я хотела вывести его на эмоции: чтобы он накричал на меня, нагрубил — что угодно. Но он лишь молчал в то время, как с моих губ сорвался всхлип. Я не замечала слез, стекающих по щекам, просто интуитивно тянулась ладонями, чтобы стереть их с лица.
— Хорошо, если у тебя не хватает сил сделать этот шаг, то я готова взять его на себя. — Мое сердце пропустило больной укол, от которого я крепко стиснула челюсти, сдерживая слезы. — Мы расстаемся, Коул. — Эти слова прозвучали, словно гром, расколовший тишину. Гром, за которым не следует дождь, не приносит очищения. Только гулкая пустота, отдающаяся эхом в грудной клетке.
Коул поднял на меня глаза, в которых я увидела боль, обиду, разочарование, злость, и меня передернуло.
На что он обижается? Почему смотрит так разочарованно, словно это он пытался достучаться до меня, а я просто сидела и молчала, никак не реагируя на его отчаянные попытки удержаться за то, что от нас осталось?
На нас опустилась давящая тишина, которая ни черта не успокаивала, лишь обостряла колкую боль в область солнечного сплетения.
Я прикрыла глаза, давая полную волю слезам, катившимся по моим щекам. Словно прорвало плотину. Все, что я так долго сдерживала, притворяясь сильной — теперь выплескивалось наружу. Беспомощное. Обнаженное. Болезненно честное.
Слезы не приносили облегчения, только подчеркивали ту пустоту, которая начала разрастаться внутри. Я чувствовала, как дрожали руки, как сдавливало горло. Как внутри все ломалось. Словно я — стеклянная фигура, которую уронили, и теперь каждый осколок жалит изнутри. Но я не могла остановиться. Потому что боль была настоящей, жгучей. Она просила быть услышанной. И, возможно, впервые за все это время, я позволила себе не подавлять ее.