Он снова что-то прошептал — еле слышно, почти неразборчиво:
— Беляна…
Это имя, шепотом, словно из другого мира, заставило у неё похолодеть кровь.
«Почему он произнес это имя?»
Надя в ужасе смотрела на него, чувствуя, как с каждой минутой ночь сгущается, а что-то невидимое будто приближается, шевеля тьму за стенами.
Эта ночь стала для Нади самой длинной в её жизни.
Она сидела рядом с Валерой, не смыкая глаз, прислушиваясь к каждому его вздоху, каждому стону. Время потеряло смысл — час, два, пять… всё слилось в бесконечную череду вздохов, шепота, приглушённых молитв.
Пламя свечи, найденной в ящике, медленно таяло, и её неровный свет выхватывал из темноты то бледное лицо мужа, то дрожащие руки Нади.
Она периодически смачивала тряпку остатками воды, клала ему на лоб, шептала, будто боялась разбудить ночь:
— Потерпи, родной… только дыши, слышишь? Всё будет хорошо.
Валера то затихал, то начинал метаться, как будто боролся с чем-то невидимым. Иногда он произносил её имя, иногда — совсем чужие слова.
— Не уходи… не забирай её… — бормотал он, и лицо его искажалось в муке.
— Я никуда не уйду, — тихо отвечала Надя, обхватывая его руку. — Я здесь. С тобой.
Слёзы давно пересохли, осталась только тупая боль под сердцем и дикая усталость.
Если я закрою глаза хоть на минуту — вдруг он перестанет дышать… — думала она, не позволяя себе даже моргнуть дольше обычного.
Иногда ей казалось, что в тишине подпола она слышит что-то ещё — далёкое дыхание, шаги, будто кто-то ходит над ними. Но, моргнув, она понимала — это всего лишь её страх. Или… не только страх?
Она прижалась к Валере, стараясь согреть его телом, хотя сама дрожала от холода.
— Мы выберемся, слышишь? — прошептала она ему в ухо. — Ради Любы. Ради нас.
Он тихо застонал, как будто в ответ.
Надя закрыла глаза, вдохнула глубоко и впервые за ночь позволила себе слабость — короткий, вырвавшийся всхлип.
Я не могу его потерять. Не после всего.
Снаружи где-то завыл ветер, дом над ними заскрипел, и пыль посыпалась сверху. Она вздрогнула, но не двинулась — просто сильнее прижала Валеру к себе.
— Всё хорошо, — шептала она, уже почти не веря в это. — Всё будет хорошо… только доживи до утра.
Глава 4. Вкус перемен
Под утро Надю наконец одолела усталость.
Она боролась с ней до последнего — щипала себя за ладони, моргала, поднимала голову, — но веки тяжело опустились сами собой. Тело ныло от неподвижности, глаза резало от дыма свечи, что догорала на полу, оставляя за собой тонкую нитку копоти.
Перед тем как сон всё-таки накрыл её, она в последний раз посмотрела на Валеру.
Он лежал спокойно, почти без движения. Лоб был влажным, дыхание — чуть ровнее, чем ночью. Пальцы всё ещё горячие, но не обжигающие, как прежде.
— Кажется… полегчало… — прошептала Надя, едва слышно.
Она коснулась его руки, как будто боялась, что тот исчезнет, если отпустить.
«Держись, только держись…» — пронеслось в голове, уже наполовину сквозь сон.
Надежда положила голову ему на плечо.
Запах крови, пыли и старого дерева смешался с чем-то странно родным — тёплым, домашним, тем, что напомнило ей о дочери и о жизни до всего этого.
Сердце наконец отпустило хватку тревоги, и на секунду ей показалось, что вокруг стало светлее.
— Мы справимся, — прошептала она, уже почти не осознавая слов. — Я рядом, слышишь… рядом…
Её дыхание стало ровным, руки ослабли, и тишина подпола вновь сомкнулась над ними. Только треск свечи и редкое, тяжёлое дыхание Валеры напоминали, что жизнь всё ещё теплится в этом мрачном убежище.
Но там, за стенами, вдалеке, уже начинал брезжить рассвет — и вместе с ним, будто откликаясь на его свет, что-то шевельнулось в тумане над руинами.
Надя проснулась резко, будто кто-то тронул её за плечо. Сердце гулко ударило в груди. Несколько секунд она не могла понять, где находится: темнота, сырость, шорохи… всё смешалось, как во сне.
И только потом она услышала — голос Валеры.
— …уйди… не смей… — бормотал он, задыхаясь, словно отбивался от кого-то. — Я не… я не хотел…
Надежда мгновенно очнулась, села, коснулась его лица. Оно снова было горячим, щека вспыхивала под пальцами.
— Валера! — позвала она, встревоженно заглядывая в глаза. — Это я! Очнись, слышишь?