— Я так голоден… — прошептал Валера, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто физическая потребность. Он стоял у окна, спиной к свету, и тени играли на его лице, подчеркивая напряжение в скулах, дрожь в пальцах, сжатых в кулаки.
Надя подняла глаза. Её взгляд скользнул по его фигуре — широкие плечи, напряжённая шея, будто он сдерживал что-то внутри, что вот-вот вырвется наружу.
— Тебе надо поесть, — сказала она мягко, почти заботливо, не подозревая, что за этим простым словом скрывается совсем другая жажда.
— Я не про этот голод, — ответил Валерий, и в его голосе прозвучала хрипловатая глубина, почти звериная. Он медленно повернулся к ней, и в его глазах Надя увидела огонь — не тёплый, уютный, а жгучий, первобытный, как пламя в степи.
Она замерла. Сердце заколотилось, но не от страха — от предчувствия. Она знала, что сейчас произойдёт. И, может быть, даже ждала этого.
Валерий шагнул к ней. Один шаг — и расстояние между ними исчезло. Его руки, горячие и сильные, обхватили её лицо. Он не спрашивал разрешения. Он просто поцеловал — страстно, почти жестоко. Его губы впивались в её, как будто он пытался вобрать в себя всё, что она могла дать, одним этим поцелуем. Надя вскрикнула — не от боли, а от внезапного наплыва чувств, от того, как её тело мгновенно откликнулось на его прикосновение.
— Валера… — прошептала она, пытаясь что-то сказать, но он уже не слушал. Его пальцы впились в её волосы, потом скользнули к шее, к плечам, к застёжке платья. Ткань треснула — он не стал возиться с пуговицами, просто сорвал.
— Ты не понимаешь… — выдохнул он, и в его голосе была боль, отчаяние, жажда. — Я не могу больше… Я схожу с ума без тебя.
Надя хотела ответить, но слова застряли в горле. Она чувствовала, как её тело подчиняется ему, как внутри всё горит. Она не сопротивлялась. Не потому что не могла — а потому что не хотела.
Он прижал её к стене. Холод дерева в спину, жар его тела спереди. Его движения были резкими, почти грубыми — но в этой грубости чувствовалась отчаянная нужда, почти мольба. Он целовал её шею, грудь, впивался губами в кожу, будто пытался оставить след — не на теле, а в душе.
— Смотри на меня, — приказал он хрипло, и Надя подняла глаза. В его взгляде не было нежности. Была страсть, ярость, одержимость. И что-то ещё — что-то древнее, животное, то, что не поддаётся словам.
Она не отводила взгляд. Позволила себе быть поглощённой. Позволила ему брать всё, что он хотел. И в этом была своя форма доверия — не словами, а телом.
Он сделал шаг к ней. И в этом движении было что-то опасное — плавное, почти хищное. Взгляд его скользнул по ней так, будто он видел не жену, а источник жизни, тепла, силы.
Надя почувствовала, как холодок пробежал по спине.
— Валера… — едва выговорила она, — что с тобой?
Но он уже стоял рядом. Его рука коснулась её лица — горячая как огонь. От этого прикосновения её охватило противоречивое чувство: страх и странное, неконтролируемое влечение.
Его губы коснулись её, требовательно, без нежности, словно в нём говорило не сердце, а инстинкт. Она пыталась отстраниться, но его хватка стала крепче.
Надежда почувствовала, как в нём пульсирует что-то дикое — не просто страсть, а первобытная сила, вырвавшаяся наружу. В каждом движении, каждом взгляде сквозила не любовь, а потребность, голод, что не имел ничего общего с человеческим.
Когда всё закончилось, они оба дрожали. Валера опустил лоб на её плечо, тяжело дыша. Надя чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, больно, как у пойманной птицы.
В подполе стало душно, воздух сгущался от жара их дыхания. Когда всё стихло, Валера отстранился, не сказав ни слова. Он стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки, будто борясь с самим собой.
— Прости… — прошептал он через минуту, голос дрожал. — Я не хотел… так грубо…
Надя провела пальцами по его влажным волосам, осторожно, почти робко.
— Я с тобой — сказала она тихо. — Я тебя люблю.
Он поднял на неё глаза. В них уже не было огня — только усталость и что-то похожее на благодарность.
— Что с тобой происходит? — спросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая улыбка.
Валера не ответил. Просто притянул её к себе и поцеловал — уже мягко, бережно. Как будто теперь, когда первая жажда утолена, он наконец мог позволить себе быть человеком, а не зверем.