— Потерпи, детка, — сказала медсестра мягко, — сейчас станет легче.
Она осторожно ввела иглу в тонкую детскую руку. Люба едва заметно вздрогнула, но не заплакала — только тихо всхлипнула, будто во сне. Её щёки оставались раскалёнными, глаза блестели под тяжёлыми веками.
Пётр стоял у изножья кровати, держал её маленькую ладонь в своих больших, загрубевших руках.
— Всё хорошо… ты умница, слышишь? Всё будет хорошо… — бормотал он, не зная, слышит ли она.
Медсестра убрала шприц, положила в металлический лоток, прикрыла одеяло до самого подбородка.
— Я оставлю её на капельнице. Через полчаса должна начать спадать температура. Главное — покой.
Она взглянула на Петра.
— Ты можешь идти.
— Я останусь с ней, — ответил он, не задумываясь, а потом добавил,- ненадолго
— Тогда смотри, если начнёт бредить или снова жар поднимется — позови меня сразу. Я рядом.
Он кивнул, и женщина, поправив халат, тихо вышла из палаты. Дверь мягко закрылась за ней, оставив лёгкий запах спирта и лекарств.
Пётр опустился на стул возле кровати. Несколько секунд просто сидел, слушая ровное дыхание девочки. С каждой минутой оно становилось спокойнее.
Он посмотрел на Любу — лицо её теперь казалось почти прозрачным, утомлённым, но уже не таким мучительно красным. Маленькая ладошка лежала поверх одеяла, тёплая, живая.
Пётр выдохнул, провёл рукой по лицу.
«Господи… пусть пройдёт. Пусть просто будет лихорадка, ничего больше».
Он наклонился ближе, прислушиваясь к дыханию, и впервые за долгое время почувствовал, как усталость наваливается тяжёлым грузом.
Лампа тихо потрескивала. За дверью шаги медсестры постепенно стихли. Медпункт погрузился в полумрак и спокойствие.
Пётр остался сидеть рядом, не сводя взгляда с ребёнка, словно боялся, что, стоит отвернуться — и она исчезнет.
Мужчина ещё несколько минут сидел неподвижно. Он наблюдал, как подрагивает грудь девочки, как на её лбу проступают капельки пота — признак того, что жар понемногу спадает.
Он вздохнул — глубоко, тяжело, словно выдыхая вместе с воздухом весь накопившийся страх.
Поднявшись со стула, он провёл ладонью по лицу, чувствуя влажный пот и липкий холод на висках.
— Держись, малышка… — прошептал он, глядя на Любу. — Ты сильная, вся в мать…
Он оглянулся — палата была тускло освещена, белые стены казались бесконечными. Воздух пах антисептиком и старым бельём. На секунду ему почудилось, будто где-то в конце корридора пронёслась чья-то тень, но, моргнув, он понял — просто показалось.
Пётр тихо подошёл к двери, задержался у порога. Обернулся. Девочка спала спокойно, будто обычный ребёнок, которому просто стало плохо от жары и усталости.
Может, всё это зря? Может, я себя накручиваю… — мелькнуло в голове.
Он выдохнул, приложил ладонь к косяку, будто к чему-то живому, требующему прощания.
— Отдыхай, Люба, я скоро вернусь. — Голос сорвался, дрогнул.
Дверь медленно скрипнула, выпуская его в пустой коридор.
Свет в медпункте был приглушён, лампы под потолком мигали, создавая ощущение зыбкой тишины. Где-то далеко щёлкнули часы, потом хлопнула другая дверь.
Пётр прошёл по коридору, тяжело ступая, чувствуя, как с каждой секундой напряжение возвращается.
«Где же Надя и Валера? — думал он. — Куда они делись?»
Он остановился, посмотрел на свои руки — те самые, которыми ещё недавно держал горячее детское тело. Они дрожали. Не от усталости — от тревоги.
«Надо разобраться. Найти их. Что-то не так. Что-то случилось».
Он выдохнул, расправил плечи и направился к выходу из медпункта.
Дверь за его спиной закрылась мягко, а внутри палаты снова воцарилась полная тишина — лишь ровное, чуть прерывистое дыхание спящей девочки нарушало её.
Пётр вышел из медпункта, дверь за ним мягко захлопнулась, оставив позади приглушённое тиканье часов и детское дыхание. В коридоре стояла полутьма. Лампочка под потолком то и дело мигала, будто нервно подёргивала плечом.