«Нет, нельзя. Это Надя. Моя жена. Я её люблю…» — мысленно повторял он, но внутри всё кипело, зверь рвался наружу, царапался, рычал.
— Ты должен поесть, — сказала Надя мягко, доставая из рюкзака сухари. — Вот, держи, хоть немного.
Он взял один, машинально. Поднёс ко рту, откусил — и тут же поморщился. Сухарь был безвкусен, как песок как картон. В желудке всё сжалось от отвращения.
— Не могу, — выдавил он. — Это… гадость.
Надя смотрела на него непонимающе.
— Но ты должен что-то есть, Валера. Ты ослабнешь.
Он поднял взгляд. Его дыхание стало тяжёлым.
— Мне нужно… мясо. — Голос был хриплым, срывающимся. — Свежее. Настоящее.
Надя отшатнулась, губы задрожали.
— Что ты говоришь?..
Он закрыл глаза, прижал ладони к лицу, будто хотел спрятаться от самого себя.
— Я не знаю, что со мной, Надя… — прошептал он. — Я будто чувствую всё. Тебя, этот подпол, даже землю над нами. Я слышу, как она живёт… Но больше всего я слышу голод. Он грызёт меня изнутри…
Внутри всё пульсировало. Сердце било не в груди — в ушах, в пальцах, в зубах. Каждый вдох Нади сводил его с ума, превращая любовь в мучение.
Он резко вскочил, ударившись плечом о потолок, тяжело задышал, глядя на жену сверху вниз.
— Отойди, — выдохнул он, дрожащим голосом. — Просто… отойди. Я не хочу… сделать тебе больно.
Но в его взгляде уже жил кто-то другой. Кто-то, кому было всё равно, кого убить, лишь бы насытить голод.
Надя медленно обвела взглядом подпол, стараясь не думать о Валере, который неподвижно сидел у стены, будто зверь, загнанный в собственную тень. Нужно было что-то найти, хоть что-то, чтобы успокоить его. Пальцы дрожали — от усталости, страха и бессилия.
На полках стояли ряды старых банок, покрытых пылью и паутиной. Стекло мутное, холодное, с каплями времени, превратившимися в серый налёт. Надя подошла ближе, провела рукой по полке, оставив чистую полоску среди пыли.
Первая банка — зелёные, искривлённые огурцы в бледном рассоле. На крышке следы ржавчины. Она взяла её, осторожно повернула в руках. Внутри медленно всплывали пузырьки, как будто что-то ещё жило в глубине стекла.
«Интересно, это вообще можно есть?…» — мелькнуло в голове.
Она вздохнула, поставила обратно.
Следующая. Кабачки. Потом помидоры. Снова огурцы. Всё одинаковое, всё ненужное. Она смахивала пыль банку за банкой, и в груди росло раздражение — тупое, тяжёлое, как голод, только другого рода. Хотелось закричать, выругаться, выбить крышку подпола и просто вырваться из этого проклятого места.
Но она сжала зубы, продолжила. Осталась последняя банка, затерянная в углу, под слоем вековой грязи. Надя протянула руку, пальцы задели холодное стекло, и пыль рассыпалась мелким облаком.
Когда она стерла надпись, сердце дернулось — сало.
Белые, плотные куски под слоем соли и специй, плотно утрамбованные, будто время само пыталось сохранить их вкус. Она держала банку на ладонях, чувствуя странное облегчение — и тревогу.
«Может, это спасёт его. Надеюсь поможет…»
Надя села на корточки, разглядывая банку. Ей казалось, что стекло пульсирует от света фонаря, будто внутри живёт крошечный огонь. Сало. Свежее, плотное, жирное. Пища, которую он, возможно, сможет принять.
В животе заурчало — впервые за долгое время она вспомнила, как давно не ела сама. Но сейчас это было неважно.
Она вытерла банку рукавом, сжала в руках сильнее. Внутри неё поднималась надежда — тонкая, колючая, почти болезненная.
«Если это поможет… хоть немного...» — подумала она, вставая.
Свет фонаря качнулся, скользнул по её лицу, отражаясь в стекле банки — как слабый отблеск жизни среди гниющей темноты.
— Валера, сало, — тихо позвала Надя, держа банку в руках, словно драгоценность.
Ответа не последовало.
Он сидел неподвижно, привалившись спиной к стене, и, казалось, даже не слышал её. Лицо его было в тени, и лишь слабый свет фонаря выхватывал очертания — впалые щеки, натянутую кожу, блестящий пот на лбу. Он медленно повернул руку к себе и стал рассматривать пальцы.
Надя замерла наблюдая. Его ногти… они действительно изменились. Стали толще, длиннее, потемнели, будто застыли куски черного стекла. На свету они поблёскивали с металлическим отливом.