— Валера… — позвала она чуть громче, с тревогой в голосе.
Он не ответил. Дышал ровно, но глубоко, будто что-то прислушивалось внутри него. Его взгляд был сосредоточен, гипнотичный. Он словно заворожённо изучал собственные руки, медленно сгибая и разгибая пальцы.
— Они растут, — наконец выдохнул он хрипло, не отрывая глаз от ногтей. — Я чувствую, как кожа тянется, как будто что-то внутри меня рвётся наружу…
Он поднял руку к свету, и Надя увидела, что под кожей, вдоль вен, что-то шевелится — едва заметно, но живое. Волна под поверхностью, словно там, в глубине, двигалось нечто, что не должно было существовать.
— Это… это нормально, да? — спросил он, с болезненной усмешкой, но в голосе проскользнула паника.
Надя сделала шаг ближе, но внутри всё сжалось от страха. Она поставила банку с салом на пол, дрожащими пальцами сняла крышку — запах соли и чеснока заполнил подпол.
— Попробуй, Валера. Это сало. Оно свежее… тебе нужно поесть, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Он посмотрел на неё. Взгляд был пустым, но в глубине мелькнул огонь — странный, дикий, как у хищника, впервые учуявшего кровь.
— Сало… — прошептал он, будто пробуя само слово.
Он наклонился ближе, вдохнул запах — и резко отпрянул скривившись.
— Нет. — Голос его стал низким, срывающимся. — Это мёртвое. Безжизненное. Я чувствую только соль. Только смерть.
Он снова посмотрел на свои руки, сжал кулаки, ногти впились в ладони.
Капля крови блеснула на его коже. Валера уставился на неё, и зрачки его резко расширились.
Надя почувствовала, как по спине прошёл холодок.
В этот момент она поняла: тот, кто смотрел на неё из темноты, уже не совсем её муж.
— Мне нужно свежее мясо, — прохрипел Валера, втягивая воздух ноздрями как зверь.
Он сделал шаг назад, но остановился.
Его глаза блестели — не человеческим блеском, а каким-то влажным, звериным, будто внутри них зажглось голодное пламя. Он медленно повёл головой, прислушиваясь, принюхиваясь к воздуху, как будто запахи вокруг вдруг ожили и обрели форму.
Надя застыла, сжимая в руках банку, не зная, что делать. Её сердце билось громко, слишком громко, будто специально выдавая её присутствие. И Валера это услышал.
Он поднял взгляд.
На лице появилось странное выражение — смесь изумления, вожделения и ужаса.
— Как же… от тебя пахнет, — прошептал он почти благоговейно.
Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Дыхание его стало тяжёлым, неровным.
Надя отступила к стене, чувствуя, как холодный пот проступает на лбу.
Валера замер в нескольких шагах.
Он закрыл глаза, вдохнул глубоко, почти с наслаждением.
— Этот запах… — тихо сказал он. — Тёплый. Живой. Настоящий.
Он провёл языком по пересохшим губам. — Я чувствую твоё сердце, Надя. Как оно бьётся… быстро. Очень быстро.
Он вздрогнул, будто опомнившись, и резко отступил, ударившись спиной о стену.
— Нет, нет… — прошептал он, зажимая уши ладонями. — Я не должен… Это не я!
Надя стояла, не двигаясь. Она видела, как он борется с самим собой — как мышцы на его лице дёргаются, как дыхание срывается на рычание.
Он снова посмотрел на неё, глаза горели — теперь уже открыто.
В них не осталось ни тепла, ни страха. Только голод и боль.
— Отойди, — выдавил он, дрожащим голосом, словно через силу. — Просто… не подходи ко мне.
Он повернулся, прошёл в другой конец подпола, присел, вжавшись в угол, словно зверь, боящийся сорваться с цепи.
— Чёрт… что со мной происходит? — прошептал он, ударяя кулаком по стене.
Камни глухо отозвались.
А Надя стояла, глядя на него, сжимая руки до боли, чувствуя, как внутри всё холодеет.
Она впервые осознала: Валера действительно может её убить. Не со зла. Не по воле.
Из-за голода, который теперь жил внутри него вместо сердца.
И тут, когда напряжение в воздухе стало почти невыносимым, Валера резко замер. Его ноздри дрогнули. Он повернул голову — медленно, будто почуял что-то едва уловимое.