— Всё хорошо, слышишь? — прошептала она. — Я рядом. Я с тобой.
Валерий будто оцепенел. Его дыхание стало ещё тяжелее, но потом она почувствовала — он осторожно, неловко, как будто заново учился быть человеком, прижал её к себе. Его пальцы, с уже удлинившимися ногтями, вцепились в её спину, но не причинили боли.
Он всхлипнул. Или зарычал — Надя не разобрала.
А может, то было и то, и другое.
— Я… я не хочу тебя обидеть, — хрипло выдохнул он, отстраняясь, чтобы посмотреть ей в глаза. — Я чувствую… что теряю себя.
Надя подняла руку и погладила его по щеке.
— Тогда я буду держать тебя, пока ты не вернёшься. Понял?
Он закрыл глаза и уткнулся лбом ей в плечо.
И на несколько секунд всё вокруг — тьма, сырость подземелья, запах крови и соли — будто исчезло. Остались только они двое, дыхание в дыхание, сердце к сердцу.
Глава 7. Хрупкость тишины.
Надя, всё ещё держа Валеру за руку, закрыла глаза. Перед ней всплыли воспоминания — яркие, живые, будто случившиеся вчера.
Она снова видела тот день. В убежище тогда стояла особенная тишина — редкая, добрая, почти домашняя. Воздух пах свежим хлебом, жареными овощами и свечным воском. Люди улыбались, кто-то тихо переговаривался, а кто-то украшал столовую цветными лентами, сшитыми из старых тряпок. На стенах висели бумажные цветы, сделанные детьми — кривоватые, но такие тёплые.
Алла, строгая, но добрая, стояла перед ними. В её глазах была усталость и забота обо всех, но в тот момент — ещё и свет, редкий, человеческий.
— Ну что ж, — сказала она, глядя на молодых. — Пусть Бог и здравый смысл хранят вас. Любите друг друга, даже когда не останется ничего, кроме темноты.
Все вокруг зааплодировали. Валера тогда неловко улыбался, стесняясь внимания. Он взял Надю за руку — крепко, но осторожно, будто боялся сделать больно.
— Я буду рядом, — шепнул он ей на ухо, — всегда.
После церемонии в столовой устроили настоящий праздник. Кто-то достал старую гитару, кто-то — спрятанную бутылку вина. Пели, смеялись, танцевали. Валера кружил Надю, и её платье, простое белое платье из переработанных тканей, всё же казалось самым красивым на свете.
— Смотри, как ты светишься, — сказал он тогда, глядя на неё с тем же обожанием, от которого у неё перехватывало дыхание.
Она смеялась, а в глубине души думала, что если и есть рай — то он здесь, под землёй, среди этих простых людей, среди лент, смеха и тепла.
Теперь, вспоминая тот день, Надя почувствовала, как по щеке скользнула слеза.
— Всё будет хорошо, — прошептала она, глядя на Валеру, который тихо спал рядом. — Мы справимся. Мы обещали друг другу.
Валерий отпрянул, словно его обожгло. Глаза его блеснули странным, хищным светом — то ли боль, то ли страх, то ли что-то другое, чего Надя раньше никогда в нём не видела. Он тяжело дышал, плечи вздымались и опускались, будто внутри него шла борьба.
— Что с тобой? — тихо спросила она, боясь сделать шаг ближе.
— Просто... не подходи, — прохрипел он, отворачиваясь. Его голос был хриплым, будто чужим.
Надя застыла. В груди всё сжалось, дыхание сбилось. Она не узнавала этого человека — того самого, кто когда-то целовал её руки, кто шептал слова любви перед сном. Перед ней стоял кто-то другой, настороженный, внутренне натянутый, как зверь, загнанный в угол.
— Валера... — прошептала она, протягивая руку, — я просто хочу помочь…
Он отступил ещё на шаг, глаза его метнулись к ней, потом в сторону, как будто он боролся с самим собой.
— Не подходи, — повторил он глухо, — я не знаю, что со мной.
Надежда почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Они обожгли, скатились по щекам и капнули на запылённый пол.
— Я рядом, — прошептала она почти неслышно, — как бы страшно ни было. Я всё равно рядом.
Он не ответил. Лишь закрыл глаза и отвернулся, опустив голову, будто боялся, что если посмотрит на неё — сорвётся.
Тишина повисла тяжёлая, вязкая, нарушаемая только их дыханием. Где-то в углу тихо скреблась мышь. В остальном — только напряжённое ожидание.
Валера схватился за лицо, будто его ударили чем-то тяжёлым.
— А-а-а! — вырвался из него сдавленный крик. Он рухнул на колени, ладонями вцепившись в челюсть.