— Опять температура… — пробормотала Надя, прикусив губу. Отчаяние накрыло её, будто волна. Она знала, что жар возвращается, что организм снова сражается с чем-то, чему, возможно, уже нельзя противостоять.
Она достала из рюкзака мокрую тряпку, намочила её остатками воды из фляги и положила ему на лоб.
— Потерпи, слышишь? Потерпи, любимый. Всё скоро пройдёт… — её голос дрожал, но в нём звучала нежность, такая живая, что в подполе стало чуть теплее.
Он тихо шевельнулся, словно слышал её. Что-то бессвязно пробормотал — то ли её имя, то ли слово, похожее на рычание. Надя замерла. Этот звук был низкий, глухой, нечеловеческий. Но всё равно — её сердце сжалось от жалости, а не страха.
Она продолжала гладить его по голове, по волосам, чувствуя, как время тянется медленно, вязко.
«Он вернётся. Он справится. Он просто болен… просто болен…» — уговаривала она себя, вцепившись пальцами в край одеяла.
Тепло от его тела пробивалась даже через плотную ткань. С каждой минутой он становился горячее, будто в нём горел внутренний костёр, и Надя понимала — ночь будет долгой.
И, возможно, решающий.
Надежда осторожно взяла его за руку — и вздрогнула.
Под пальцами кожа Валеры была горячей, почти обжигающей, как раскалённый металл. Но испугало её не это.
Она медленно перевернула его ладонь и замерла.
Ногти…
Они уже не были человеческими.
Чёрные, гладкие, удлинённые, будто вытянутые когти. Толще, тверже — и острые, как лезвия ножей. При слабом свете маленькой лампы они блестели, отражая тусклый жёлтый блик, словно шлифованный обсидиан.
— Господи… Валера… что с тобой… — прошептала она, но голос её не слушался.
Она провела рукой по его кисти — и почувствовала под пальцами жёсткие волосы. Их стало больше. Они пробивались неестественно быстро, густо, словно что-то внутри него стремилось наружу, вырывалось, ломая человеческое.
— Нет, нет… так не должно быть… — Надя покачала головой, будто споря с реальностью.
Сердце билось где-то в горле. Из груди поднялся тихий, рваный всхлип — но она тут же зажала рот ладонью. Её трясло: от страха, от отчаяния, от невозможности понять.
Валера застонал. Его рука дёрнулась — резкое, судорожное движение, словно мышцы жили сами по себе. Его пальцы выгнулись, когти царапнули половицы, оставив на дереве глубокие борозды.
— Валера! Эй, слышишь меня? — она наклонилась к нему, коснулась его лица.
Он был без сознания, но от его груди вырвался глухой хрип — низкий, животный.
Надя отдёрнула руку — не от страха, от шока — и прошептала:
— Ты борешься… я знаю… держись, пожалуйста, держись…
Слёзы скатывались по её щекам и падали ему на руку, на эти чужие, не его уже пальцы.
Но она не уходила. Не отступала.
Даже если он превращался.
Даже если он становился не тем.
Она оставалась с ним — потому что это был её муж.
И она не даст ему исчезнуть без борьбы.
Надежда закрыла глаза, крепко прижимая пальцы к вискам, словно пыталась удержать сознание в настоящем, но мысли сами унесли её туда, где всё ещё было светло… туда, где мир не был под землёй, где страх не жил в каждом вдохе, и где Валера был обычным, нежным, заботливым мужчиной, а не… тем, кого она боится потерять.
Она вспомнила, как узнала о беременности.
Тогда она дрожала от тревоги — не от радости первой, а от ужаса. Мир вокруг был опасен, еды было мало, медиков — ещё меньше… Кто рожает детей там, где каждый день может стать последним? Но Валера, услышав новость, улыбнулся. Настоящей, чистой, счастливой улыбкой.
— Ты подаришь мне новую жизнь, — сказал он тогда, и в его глазах было больше веры, чем в любом из людей вокруг. — Мы справимся. Обещаю.
Она поверила. Потому что он держал за руки, обнимал, успокаивал — и никогда не отворачивался.
Беременность стала для неё испытанием.
Постоянные боли, слабость, приступы удушья, бессонные ночи… Она иногда сидела, упершись лбом в собственные колени, и повторяла: «Не смотри вниз… не плачь…, дыши… ради неё… только дыши…»
Валера видел всё, и каждый раз опускался рядом, касаясь её спины тёплой ладонью: