— Ты не одна, слышишь? Я тут. Всегда тут.
А в его голосе не было даже тени усталости.
Когда начались роды — слишком рано, слишком тяжело, с криками, судорогами и страхом, что она умрёт раньше, чем ребёнок успеет вдохнуть — Валера почти силой запретил ей сдаваться.
— Надя, смотри на меня! Только на меня! — он держал её руку так крепко, словно тянул из пропасти. — Ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь. Дыши. Ради неё. Ради нас. Я с тобой.
Она кричала, теряла сознание, возвращалась, снова кричала.
Слёзы не успевали падать — на лице была только соль.
А он всё время повторял:
— Я люблю тебя… слышишь? Я ни на секунду не уйду…
И когда спустя последние мучительные минуты послышался тихий, слабый, но живой писк — он расплакался раньше неё.
То был момент, когда они оба родились заново.
Вернувшись в настоящее, Надежда тихо, почти беззвучно выдохнула.
Слёзы снова побежали по щекам, но теперь они были не только из страха — из боли за то, каким он был. Каким он умел быть. Каким она его помнила.
Она взглянула на Валеру — лежащего, дрожащего, меняющегося — и прошептала:
— Ты нужен мне… я не отдам тебя этой… твари. Ни за что…
Она положила ладонь ему на грудь — туда, где когда-то билось сердце, способное согревать.
— Ты всё ещё мой Валера… и я буду бороться за тебя, как ты боролся за меня.
Надежда тихонько опустилась на холодный деревянный пол подвала, обняла колени и позволила воспоминаниям мягко распахнуть двери прошлого. Она цеплялась за них как за спасательный круг — за то, что было настоящим, живым, тёплым, пока вокруг царил страх и неизвестность.
Перед её глазами словно ожил маленький уютный уголок их подземного дома: свет старой лампы, тёплые одеяла, кружки с горячим чаем, которые согревали не только руки, но и души.
Она вспомнила, как по вечерам они втроём сидели на их старом диване — Люба по центру, прижавшись к ним обоим, чуть всхлипывая от смеха, когда Валера озвучивал каждого персонажа в книге разными смешными голосами. Он никогда не ленился играть роли: волк у него говорил грубым, протяжным басом, принц — уверенным и почти театрально пафосным голосом, а феечка пищала так, что Люба падала на подушки от смеха.
Иногда вместо книг они рисовали. На старых, пожелтевших от времени листах, найденных где-то на складе. Цветов почти не было — только серый, коричневый и какой-то выцветший синий — но Люба верила, что это розовый, и не существовало причины переубеждать её. Валера поддерживал игру:
— Ого! Какая яркая розовая юбка у твоей принцессы! Ты просто художник будущего!
А Любовь сияла словно маленькое солнце под землёй.
Потом были чаепития — их маленькие ритуалы. Чай был слабым, почти прозрачным, но Надя всегда добавляла ложечку варенья, сделанного кем-то много лет назад, и это казалось сладким чудом. Они пододвигали кружки ближе друг к другу и делали маленькие глотки, будто боялись выпить слишком быстро и потерять волшебство момента.
Иногда играли в прятки по узким коридорам убежища:
— Мамочка, папочка, ищите меня! — шептала Люба, прячась за старые ящики или под столы.
Валера делал вид, что понятия не имеет, где она, громко размышляя:
— Хм… может, она превратилась в невидимку? Или улетела в под камерное пространство?
Люба вскакивала из укрытия, размахивая тонкими ручками:
— Я тут! Я победила!
И Валера всегда признавал поражение, театрально падая на колени.
На фоне этих воспоминаний, Надя чувствовала, как внутри поднимается тихая боль — до судорог в сердце.
Как всё могло измениться так страшно и так быстро?
Почему счастье всегда кажется цветком, растущим в трещине бетона — хрупким, беспомощным, но отчаянно живым?
Она украдкой посмотрела на Валеру.
Тело — чужое.
Дыхание — хриплое.
Будущее — туманное.
Но в её сердце он всё ещё был тем, кто держал её за руку в самый тёмный момент жизни.
И она прошептала почти неслышно, словно боялась, что стены услышат: — Мы всё ещё семья… и мы должны вернуться к тому, что было… хоть чем-то… хоть частичкой…