Не тот взгляд, который искал её глаза в полутьме, чтобы убедиться, что она в порядке.
Надежда непонимающе уставилась на него, словно видела впервые. В его чертах появилось что-то чужое: отстранённость, холод, резкость. И всё же… это был её Валера.
Тот, который держал её руку во время родов.
Тот, который нес крошечную дочку к ней в палату, целуя обеих в лоб.
Тот, который когда-то шептал ей: «Я никогда тебя не оставлю».
Она чувствовала, как внутри поднимается боль — тёмная, вязкая, похожая на обиду, но мягче. Ближе к страху.
— Прости, — прошептала она, не зная, за что извиняется. — Мне просто… приснилось. Очень плохо.
Он наконец повернул голову, посмотрел на неё. Взгляд усталый, колючий.
— Мне тоже непросто, Надя, — сказал он резко. — Но ты хотя бы дай мне спать, а? Мне и так плохо.
Он лёг обратно и отвернулся к стене, словно закрываясь.
Надежда какое-то время сидела молча, глядя на его спину. Внутри всё болезненно сжималось — будто кто-то тянул за нити её сердца, причиняя медленную, но глубокую боль. Она тихо провела пальцами по его плечу — не уверенно, а словно спрашивая разрешения: «Ты ещё мой? Ты всё ещё здесь?»
Он чуть дёрнулся, но не отвернул руку, не оттолкнул. Просто остался лежать.
И этого ей хватило.
Она легла обратно, собираясь, как могла, вокруг тепла его тела, как вокруг последнего островка, который ей нельзя потерять. Потому что даже если он меняется… даже если он становится чужим… он всё равно остаётся её мужем.
Человеком, с которым она прожила лучшие моменты жизни.
Отцом их дочери.
Тем, кого она не бросит — даже если однажды ему покажется, что она ему больше не нужна.
Она закрыла глаза, чувствуя, как дрожь от сна и от его слов ещё проходит по коже, но в груди всё равно сохраняется одно тёплое, упорное чувство:
«Мы справимся. Я не отпущу нас».
Глава 8. Один шаг от пропасти.
У Любы внезапно поднялась температура — жар накатывал волнами, обжигая кожу. Она металась на узкой койке, тихо бормоча что-то несвязное, будто пытаясь выбраться из собственных кошмаров. Лоб блестел от пота, дыхание стало прерывистым и частым.
— Нет… нет, не подходи… мама… — вырвалось у неё, и голос задрожал, словно у маленькой девочки.
Медсестра, услышав сбивчивый шёпот, быстро подошла. Женщина была из тех, кто видел слишком многое, но всё равно не терял мягкости. Она склонилась над Любой, осторожно коснулась её лба тыльной стороной ладони.
— Горишь… — пробормотала она с тревогой. — Так, милая, сейчас поможем. Потерпи чуть-чуть.
Любовь, будто реагируя на прикосновение, резко дернулась, глаза распахнулись на секунду — мутные, не узнающие.
— Где… Где я?.. Папа?.. — голос сорвался, превратился в хрип.
— Шшш, всё хорошо. Ты в мед блоке. Я рядом. Дыши ровно, слышишь меня? — успокаивала медсестра, но Люба снова провалилась в бред и только слабее замотала головой.
Женщина ловко достала шприц, набрала препарат. Металл инструмента тонко блеснул в тусклом свете лампы.
— Вот так… будет маленький укол. Ничего страшного.
Она приподняла Любе руку, попыталась удержать её, когда та сопротивлялась, словно в полусне отбивалась от кого-то невидимого.
— Не надо… не хочу… холодно… — пробормотала Любовь, губы дрожали.
— Тсс. Всё правильно. Сейчас станет легче, — медсестра ввела лекарство уверенным, быстрым движением.
Через несколько секунд Любино дыхание начало выравниваться. Веки дрогнули и медленно опустились, бредящие слова превратились в тихий шорох.
Медсестра поправила одеяло, мягко вздохнула и прошептала, будто самой себе:
— Держись, девочка. Ты сильная. Главное — пережить ночь.
Медсестра присела возле кровати Любы, словно опасаясь, что любое резкое движение сможет снова разбудить этот хрупкий, изломанный покой. Скрипнул старый стул, и звук отозвался в пустом помещении глухим эхом, но девочка не вздрогнула. Лишь веки дрогнули, будто проверяя: сон это или очередной кошмар.
Жар всё ещё исходил от её тела, словно от горячего камня, нагретого беспощадным солнцем. Медсестра осторожно провела кончиками пальцев по её влажному виску, убрала липкую прядь волос со лба. Кожа была горячей, но не такой обжигающей, как несколько минут назад.
— Тише… тише, малышка… — тихо прошептала она, почти не разжимая губ. — Всё позади… пока позади.
Внутри, глубоко под профессиональным спокойствием, таилась тревога. Слишком много ей было знакомо в этом дыхании — прерывистом, рваном, как у людей, балансирующих на грани. Она смотрела на Любу и будто видела не одного ребёнка, а десятки — тех, кто так же лежал здесь, в этом полумраке, между жаром и холодной пустотой.