«Только бы выжила… Только бы справилась», — подумала она, сжимая руки в замок на коленях.
Любины губы чуть приоткрылись, и из них вырвался еле слышный выдох. Дыхание стало глубже, медленнее, ровнее. Брови, сведённые в страдании, постепенно разгладились. Лицо утратило мучительную гримасу и приобрело детскую беззащитность.
Она действительно засыпала. Не проваливалась в бред, не металась, не звала больше в пустоту. Просто — засыпала.
Медсестра облегчённо закрыла глаза на несколько секунд, позволяя себе короткую передышку. Сердце отпустило лишь немного, но в этой тишине это уже казалось победой.
— Спи, моя хорошая… — прошептала она так, словно Любa могла услышать. — Поспи за все свои тревоги.
Она подтянула одеяло, укрыв девочку чуть плотнее, чтобы защитить от прохладного воздуха. Пальцы задержались на её плече, тёплом, живом, реальном.
И в этой тишине, среди тусклого света и запаха лекарств, Люба наконец провалилась в глубокий, долгожданный сон.
А медсестра осталась сидеть рядом — как безмолвный охранник между сном и реальностью, не сводя с неё глаз.
Прошло немного времени, она медленно поднялась со стула, стараясь не издать ни малейшего звука. Деревянные ножки тихо скользнули по полу, и даже этот слабый шорох показался ей слишком громким. Она на миг замерла, прислушиваясь — дыхание Любы оставалось ровным, глубоким, спокойным. Девочка спала.
Взгляд медсестры ещё раз скользнул по её лицу. Сейчас Люба выглядела почти здоровой — детские черты смягчились, лоб больше не был морщинистым от боли, ресницы чуть подрагивали в тонких отблесках света, падающего с потолочной лампы. Только бледность и тонкие, синие прожилки на висках напоминали о том, насколько хрупким было это состояние.
«Совсем ребёнок…» — пронеслось в голове. — «Почему именно на их долю выпадает столько?»
Она глубоко вдохнула и также медленно выдохнула. Усталость тяжёлым грузом легла на плечи, но покидать палату было необходимо. Нужно было доложить о состоянии, проверить остальных, подготовить лекарства на ночь. Работа не ждала — она никогда не ждала.
Подойдя к двери, медсестра тихо коснулась её рукой, словно прощаясь не только с пациенткой, но и с чем-то очень личным — с тревогой, с надеждой, с маленькой битвой, исход которой ещё никому не был известен.
— Пожалуйста… держись, — едва слышно прошептала она в пространство комнаты, больше для себя, чем для Любы.
Дверь мягко скрипнула, когда она приоткрыла её и вышла в коридор. Холодный воздух сразу коснулся лица, стерев с кожи жар палаты. Там, за тонкой стеной, жизнь убежища текла дальше своим тревожным, напряжённым ритмом: приглушённые шаги, далекие голоса, металлический звон — всё смешивалось в единую, усталую мелодию выживания.
Она на секунду оперлась о стену и закрыла глаза.
«Только бы ночь прошла спокойно… Хоть одна чистая, тихая ночь…»
Но внутри она прекрасно знала — спокойствия здесь давно уже не существовало.
Собравшись, она выпрямилась и уверенным, привычным шагом направилась дальше по узкому коридору, оставляя за собой закрытую дверь палаты, где в тишине, впервые за долгое время, спал обычный ребёнок.
Валера резко открыл глаза, будто его вырвали из глубины тяжёлого, вязкого сна. Первое, что он почувствовал, — странную остроту всего вокруг. Тишина больше не была тишиной: он слышал, как где-то капает вода, как по туннелям пробегает чьё-то далёкое эхо шагов, как шуршит ткань на его собственном теле при каждом движении.
Он медленно вдохнул — и запахи обрушились на него волной. Сырость земли под полом, металлический дух старых труб, затхлый воздух стен и… едва уловимый, тёплый, живой аромат Надежды, которая спала рядом. Этот запах был почти осязаемым, словно тянулся к нему тонкой нитью.
— Что со мной?.. — прохрипел он, но сам звук своего голоса показался ему чужим.
Он поднял руку и долго всматривался в неё, будто видел впервые. Там, где ещё совсем недавно зиял след укуса — воспалённый, болезненный, гноящийся — теперь была чистая, ровная кожа. Ни раны. Ни покраснения. Ни даже намёка на шрам.
Валера несколько раз провёл пальцами по этому месту, не веря собственным ощущениям.
— Этого не может быть… — прошептал он, и в его голосе смешались облегчение и тревога.
Он вспомнил ту боль. Жгучую, будто огнём выжженная память всё ещё жила в теле. И в то же время сейчас он чувствовал непривычную лёгкость, силу, будто в него влили чужую энергию. Мышцы были напряжены, как струны, тело казалось слишком живым — до опасности живым.