Валера резко отстранился, словно обжёгся, и почти в панике отполз в дальний угол подпола. Прижался спиной к сырой, холодной стене, оставляя между собой и Надей как можно больше пространства.
Фонарь тускло освещал его лицо — напряжённое, побледневшее, с расширенными зрачками. Он тяжело дышал, глядя в пол, будто боялся вновь поднять на неё глаза.
— Я… я не должен к тебе приближаться, — произнёс он хрипло. — Если подойду — не знаю, смогу ли остановиться…
Перед внутренним взором на мгновение возник образ — смазанный, страшный, чужой. Он резко отогнал его, вдавив ногти в ладони до боли, чтобы не потерять связь с реальностью.
— Ты — моя жизнь… — шепнул он едва слышно, наклонившись ближе, но уже не из жажды, а из отчаяния и любви. — Как же мне с этим жить… если твой запах сводит меня с ума…
На его лице отразилась мука и страх. Он был словно на грани — между человеком, которым всегда был, и тем, кем его пытались сделать.
Он выпрямился, отошёл на шаг, потом ещё на один, пока не упёрся спиной в холодную земляную стену подпола.
Только расстояние чуть ослабило наваждение.
Он сполз по стене вниз, обхватил голову руками и тихо застонал:
— Я должен быть сильнее этого… ради тебя… ради нас…
Надя в этот момент едва заметно пошевелилась во сне, что-то пробормотала тихим, родным голосом. И это имя, сорвавшееся с её губ — его имя — пронзило его сильнее любого удара.
— Валера…
Он поднял на неё глаза.
И в его взгляде было всё: любовь, боль, страх самого себя — и твёрдое решение бороться до конца.
Сердце колотилось не от страха — от отчаянной борьбы внутри.
«Её нужно защитить… даже от меня самого», — пронеслось в голове.
Он осторожно отполз чуть дальше, прислонился к стене, обхватил себя руками, словно пытался удержать собственное тело под контролем.
Его дыхание стало рваным, а затем постепенно — более ровным. Он пытался вспомнить что-нибудь человеческое. Что-нибудь настоящее: как они смеялись, как она впервые назвала его мужем, как он держал на руках их дочку.
Любовь. Вот что это было. Единственное, что пока ещё удерживало его по эту сторону.
Он ещё раз взглянул на Надю — уже издалека. В его глазах была и нежность, и страх, и безысходность.
— Прости меня… если вдруг я не смогу справиться… — прошептал он почти беззвучно.
Валерий судорожно втянул воздух, пытаясь хоть немного унять дрожь, пробежавшую по телу.
Голод — жёсткий, давящий, всепожирающий — будто впился в него изнутри, как зверь, рвущийся наружу.
— Надо поесть… хоть что-то… — прошептал он, хватаясь за голову, словно пытаясь удержать собственные мысли. — Заглушить… остановить…
Но голод не унимался. Он ударял волнами, скручивал его, шептал и рвал.
«Съешь её. Рядом. Тепло. Вкусно. Это решит всё.»
— Нет! НЕТ! — рявкнул он, отталкивая от себя эту мысль, словно живую тварь. Он отступил ещё дальше, почти споткнувшись о какую-то перевёрнутую корзину. — Я не трону её. Никогда.
Он быстро оглядел подпол. Его взгляд метался — отчаянный, выжженный ужасом и чувством вины. Ему нужно было что-то, чтобы удержать себя, чтобы не дать темноте руководить им.
Искал.
Судорожно, неуклюже, как зверь, потерявший инстинкт, но еще помнящий, что хочет жить.
Тряпки, сломанный ящик, осколки стекла…
И вдруг — верёвка. Толстая, крепкая, покрытая пылью. Рядом — деревянная жердь под потолком, на которую что-то было некогда подвешено.
Он замер.
Смотрел на эту верёвку слишком долго.
— Может… просто… и всё. — прошептал он так тихо, что слова почти растворились в сыром воздухе погреба.
Губы дрожали.
Глаза блестели.
Он поднял верёвку. Держал её в руках, почти не чувствуя пальцев.
Кажется, он даже не дышал.
«Так будет безопаснее. Для неё. Для всех.»
— Я… я не знаю, во что я превращаюсь. — его голос сорвался на хрип. — Но я не дам этому… этому зверю… забрать её. Она — моя Надя. Моя. Я должен защитить её. Даже от себя.
Он поднёс верёвку ближе, примерил длину.
Темнота в глубине его сознания будто усмехнулась.
«Давай. Сделай это за меня.»
Он зажмурился, мотнул головой, пытаясь прогнать голос.
— Заткнись…, заткнись… ЗАТКНИСЬ! — ударил кулаком в стену, так что под пальцами хрустнул старый кирпич.
Боль немного прочистила мысли.
Он согнулся, прижимая руку к груди, тяжело дыша.
— Я должен… продержаться. Хоть немного… Пока Надя спит. Пока я могу… быть человеком.
Он опустился на колени.
Верёвка выпала из его пальцев и мягко упала на земляной пол.
Он смотрел на неё.
Долго.