Слишком долго.
Поднял. Сжал.
Валера, дрожащий, измученный, потерянный, уполз в самый дальний угол погреба и упёрся спиной в холодную стену, пытаясь удержать остатки себя, как держал сейчас в руках эту веревку.
— Держись… просто, держись… Не дай этому победить… — шептал он, словно молитву, едва не плача от собственного бессилия.
А в нескольких метрах от него, ничего не зная, Надя тихо дышала во сне.
Валера медленно тряхнул верёвку. Пыль осыпалась с неё, будто сама тьма, веками жившая в этом подполе, отряхивала с плеч чужака, решившего покончить со всем. Его пальцы дрожали — не от страха смерти, а от борьбы с тем, что внутри вырывалось наружу. Каждое движение давалось с трудом, будто в воздухе сгущалась невидимая паутина — не физическая, а моральная. Она тянула его назад, шептала на ухо:
«Ты же отец. Ты же муж. Как ты посмеешь?…»*
Но другой голос — глухой, звериный, полный голодной жажды — рычал в глубине черепа: *«Сделай это. Или съешь её. Выбор за тобой».*
Он резко втянул воздух. Запах Нади всё ещё витал вокруг, тёплый и мучительно-родной. Он закрыл глаза.
*«Прости меня, моя…»*
Валера подошёл к обломку — толстой палке, выступающей из нагромождения балок и досок, что завалили люк. Он осторожно, почти благоговейно, перекинул через неё верёвку и начал вязать петлю. Узел получился крепким. Настолько крепким, что казалось — даже смерть не посмеет его распутать. Его пальцы, теперь чужие и удлинённые, легко справлялись с грубой верёвкой, будто созданы именно для этого.
Он взглянул на Надю.
Она спала. Спокойно, уязвимо, доверчиво. Её лицо было слегка приподнято на сложенном одеяле, ресницы чуть дрожали, будто во сне она всё же чувствовала, что происходит. Волосы рассыпались по плечам, одна прядь упала на губы — и Валера вспомнил, как целовал эти губы. Как говорил: *«Ты — мой дом»*.
Сердце сжалось так, будто кто-то воткнул в него горячий нож.
— Надя… — выдохнул он, голос дрогнул, и в этом шёпоте было всё: любовь, отчаяние, прощение.
Он ступил на ящик, потом на перевёрнутую бочку, поднимаясь выше, к этой проклятой палке. Каждая ступень была словно прощание.
*Это конец. Это выбор. Это любовь в чистом виде — когда ты уходишь, чтобы не убить.*
Петля скользнула по его шее. Холодная, грубая, окончательная. Он почувствовал, как древесина под ним подаётся, как время замедляется, как даже капли воды где-то за стеной замирают в полёте.
В этот миг он вдруг услышал — или ему показалось? — шепот дочери:
*«Папа… не уходи…»*
Он резко обернулся. Это была не Люба. Это был его собственный страх, облачённый в голос ребёнка. Внутри всё закипело. Голод на миг вернулся, обжигая глаза, рвя плоть изнутри. Его челюсти сами собой сжались, зубы — острые, звериные — впились в язык. Изо рта пошла тёплая струйка крови.
Он стиснул зубы ещё сильнее. Боль помогла.
— Я не позволю тебе взять её! — прохрипел он, обращаясь к тому, что жило в нём. — Ни за что.
И тогда, в последний раз, он посмотрел на Надю.
Его взгляд был полон боли, но в нём ещё теплился огонёк — человеческий, живой. Он хотел сказать столько всего:
«Прости. Спасибо. Я люблю тебя. Позаботься о Любе. Не плачь. Я был счастлив. Даже в этом аду — с тобой».*
Но слова остались внутри. Они и не нужны были. Потому что любовь — не слова. Любовь — выбор. И он его сделал.
Он глубоко, почти молитвенно, вдохнул, почувствовал, как лёгкие наполняются последним, прощальным воздухом. Затем его ноги оттолкнулись от ящика.
В тот же миг Надя открыла глаза.
— Валера?! — её голос разорвал тишину, как крик души, вырвавшийся из глубины.
Она резко села, взгляд метнулся вверх — и всё поняла. Не сразу. Но мгновенно. Словно ударом тока.
— НЕТ! — закричала она, вскакивая на ноги. — Валера, нет! Спусти́сь! Пожалуйста! Посмотри на меня!
Он повис. Не совсем мёртвый. Не совсем живой. Его тело слегка подрагивало, пальцы судорожно сжимались и разжимались. Глаза были открыты. Он смотрел на неё. В них — слёзы. Не от страха, а от сожаления. От любви, которую он не мог больше выразить иначе.
— Я… не… могу… — выдавил он сквозь удушье, голос ломался, но в нём всё ещё был он. — Я… боюсь… тебя… Надя… я люблю… тебя…
— Тогда держись! Только держись! — кричала она, бросаясь к завалу, цепляясь за балки, пытаясь добраться до него. — Я не дам тебе уйти! Слышишь?! Я не позволю!
Она царапала руки, ломала ногти, кричала имя — снова и снова, как заклинание, которое должно вернуть его.
— Ты — мой муж! Ты — отец Любы! Ты — ВАЛЕРА! ВЕРНИСЬ!
Он закрыл глаза. Из уголков выкатились слёзы. Его губы дрогнули в слабейшей, почти неуловимой улыбке.
— Прости… — прошептал он так тихо, что она едва расслышала.
И в этот момент Надя, сорвавшись с места, прыгнула — не к нему, а к самой палке. Схватила её обеими руками и изо всей силы потянула вниз.
Дерево хрустнуло.
Палка шевельнулась.
Он рухнул на землю, петля ослабла. Он задохнулся, закашлялся, схватился за горло.
Надя бросилась к нему, обняла, прижала к себе так крепко, будто боялась, что он снова исчезнет.
— Больше НИКОГДА! — рыдала она. — Слышишь?! Больше никогда не смей так со мной! Мы боремся ВМЕСТЕ! ВСЕГДА!