— Держись. Пожалуйста, — она опустилась рядом, укрывая его факелом, будто свет мог остановить то, что уже происходило. — Я с тобой. Всё хорошо. Ты со мной…
Но он уже не слышал.
Он вслушивался в другое — в то, что было над ними.
И замер.
Потом, почти одними губами:
— Они идут.
— Кто? — Надя замерла.
Валера не ответил. Его голова вяло повернулась к потолку подпола — к люку.
И в тот же момент сверху, едва слышно,
что-то скребануло по доскам.
Надя задохнулась от ужаса.
Валера прохрипел, глухо, из глубины груди:
— Это… мои…
И тут же уксусная рана под кожей дёрнулась сама, будто реагируя на звук.
Люба проснулась от того, что горло пересохло, а тело будто стало ватным. Она с трудом села на тонком матрасе, оглядываясь по сторонам. Тусклая лампа мигала, оставляя углы комнаты в полутени. Тишина была слишком тревожной.
— Мам? — позвала она слабым голосом. — Пап?
Тишина.
Сердце защемило. Девочка выбралась из-под одеяла и спустила ноги на холодный пол. Сделала шаг — и ноги дрогнули. Пришлось ухватиться за край стола.
— Люба, — услышала она голос и вздрогнула.
Из соседней комнаты вышла Алла — усталая, с мешками под глазами, но собранная, как всегда. Она присела перед девочкой, положив руки ей на плечи.
— Тише, тише… Всё хорошо. Ты просто испугалась.
— А где мама? — Люба судорожно сглотнула. — Почему её нет?
Алла опустила взгляд.
— Они… задержались. Но Пётр их найдёт, слышишь? Мы уже отправили поисковую группу.
Люба всхлипнула.
— Я чувствую… маму. Она… рядом… но не здесь…
Алла напряглась. Но улыбнулась — мягко, натянуто:
— Ты просто волнуешься. Девочки так часто чувствуют мам… Это нормально.
Но в глубине глаз Аллы мелькнуло другое: страх.
И в это мгновение снаружи раздался шум: хлопнула дверь, заговорили мужские голоса, слышались глухие шаги по бетону. Собиратели возвращались — Пётр, Артём, Игнат.
Алла поднялась, велела Любе лечь, но девочка снова села:
— Там кровь… да? — спросила тихо. — Они нашли кровь?
Алла резко замерла.
Девочка не могла знать. Никто не говорил.
Но она знала.
— Люба… — начала Алла, но не успела.
Девочка побелела, глаза стали стеклянными, дыхание сбилось.
— Туман… — прошептала она. — Он тоже их ищет…
Туман в этот день стоял особенно густой — вязкий, молочный, с серыми прожилками, будто кто-то невидимый медленно перемешивал его огромной рукой. Пётр шёл первым, с самодельным копьём в руках; Артём прикрывал справа, Игнат шагал сзади, ежеминутно оглядываясь через плечо.
Каждый звук тумана отдавался в костях — потрескивание битого стекла, шелест бумаги, дальний металлический скрип, будто ветер колыхал старую вывеску. Но ветра не было.
— Чую… что-то не так, — пробормотал Артём, понижая голос. — Будто он ближе, чем вчера.
— Он всегда ближе, чем вчера, — буркнул Игнат.
Пётр остановился. Поднял руку — знак замереть.
Туман раздвинулся медленно как занавес. И перед ними появилась улица — разрушенная, сплющенная, с чёрными пятнами пожаров, что бушевали здесь после первой волны. Осколки кирпича и стекла хрустели под ботинками, когда Пётр осторожно шагнул вперёд.