— Они… зовут меня… по запаху…
И снова — удар, мягкий, будто кто-то толкнул сверху.
Надя инстинктивно протянула руку к факелу — хотя он почти догорал — будто свет мог защитить.
Валера, глядя прямо перед собой, сказал так тихо, что она едва услышала:
— Нельзя… двигаться.
Ни звука…
Туман… слушает…
Она замерла.
Дыхание стало рваным, поверхностным.
Шаги над головой продолжались ещё долго — кругами, по одному и тому же маршруту, будто кто-то выглядывал добычу.
Но в какой-то момент шаги…
Исчезли.
Просто растворились в тумане.
Надя ждала. Долго. До боли в мышцах.
Тишина вернулась, но она не была пустой — она была наблюдающей.
Словно туман замолчал, чтобы слушать лучше.
Она опустила голову, наклонилась к Валере, шепнула:
— Всё… всё… они ушли...
Он покачал головой.
— Нет… — он повёл взглядом, будто прислушиваясь. — Они там, Надя. Просто ждут. Пока ты…
— Пока я? — прошептала она.
— Пока ты… пошевелишься…
Надя сдавила зубы, чтобы не выругаться.
Она не выдержит так долго.
А Валера — тем более.
И в этот момент она впервые поняла:
Они заперты.
Туман обложил их как дичь.
В убежище стояла странная тишина — не спокойная, не защищённая, а выжидающая, тревожная. Люба лежала на старом матрасе, укрытая тёплым пледом, но её всё равно трясло. Под глазами появились тёмные круги, щёки побледнели, а дыхание стало неровным — коротким, хрипловатым.
Алла сидела рядом, сжимая девочке ладонь, хотя Люба почти не реагировала на прикосновения.
— Девочка моя… — шепнула Алла, проводя рукой по влажным, спутанным волосам. — Что с тобой происходит?
Люба не открыла глаза, но губы чуть дрогнули.
— Мама… — выдохнула она. — Мама… там…
Алла сжала её руку крепче.
— Твоя мама вернётся. Они найдут путь обратно.
Люба покачала головой — слабое, едва заметное движение.
— Нет… мама… внизу… — голос её был сиплым. — Холодно… темно… папа с ней…
Алла замерла.
Никто не говорил Любе, где Надя и Валера могли быть. Никто не говорил о развалившемся доме. О хрипах тумана. О крови.
Но девочка знала.
— Люба… как ты… — Алла попыталась сглотнуть, но горло сжалось. — Откуда знаешь?
Глаза девочки резко распахнулись — зрачки расширены, взгляд стеклянный, словно она смотрела не на Аллу, а сквозь неё.
— Я слышу, — прошептала она. — Там… под домом… тёмно… и больно…
Алла инстинктивно оглянулась, будто кто-то мог подслушать.
— Кто тебе сказал? Ты… ты услышала Петра? Он говорил с кем-то? — голос её стал резко более строгим, но в нём звенела паника.
Любовь еле заметно качнула головой.
— Туман… — её губы сложились в едва заметную улыбку, странную, несвоевременную. — Он показывает… как маме больно… как папа не может дышать…
У Аллы по спине прошёл холодный, липкий страх.
Люба бредит.
Это лихорадка.
Это шок.
Но что-то в её голосе было слишком… осознанным.
— Девочка моя, ты испугалась. Ты не слышишь туман… ты просто переживаешь. — Алла заставила себя говорить твёрдо, спокойно. — Ты устала и ослабла. Всё пройдёт, когда мама и папа вернутся.
Любовь снова закрыла глаза.
Алла уже хотела встать и пойти за водой, когда девочка прошептала:
— Они… не вернутся вместе.
Алла резко обернулась.
— Что ты сказала?
Люба замолчала.
Её дыхание стало тяжёлым, будто она погрузилась в глубокий сон. Лоб обжигал. Температура росла.
Алла в панике прижала ладонь к её щеке.
— Лихорадка… Господи… Нам нужны антибиотики…, где Пётр?!