И словно услышав её, за стеной раздался резкий, решительный шаг.
Петя вошёл в комнату — усталый, грязный от тумана, лицо осунувшееся. Он встряхнул с себя капли, будто пепел.
— Вы нашли их? — Алла вскочила. — Пожалуйста, скажи, что нашли!
Пётр опустил взгляд.
— Мы нашли кровь.
Алла прикрыла рот ладонью.
— Но тел нет. И следы уходят под развалины. Я… думаю, они живы, — сказал он, неуверенно, как будто слова давались ему тяжело. — Очень ранен, но живы.
Алла хотела что-то сказать, но Люба, до того лежавшая неподвижно, вдруг приподняла голову и, не открывая глаз, произнесла:
— Он… уже другой.
Петя обмер.
— Кто другой?
— Папа… — губы девочки дрогнули. — Он… рядом с мамой… но он… не такой, как раньше…
Пётр ощутил, как мороз ползёт по позвоночнику.
Эти слова совпадали со страхами, что он уже носил в себе после увиденных следов.
Он шагнул назад.
Ему хотелось уйти. Бежать.
Но Люба снова заговорила:
— Туман… тянется к ним… и ко мне…
И тут девочку вырвало. Её маленькое тело согнуло, и Алла едва успела подхватить её, чтобы она не упала с матраса.
Алла вскрикнула:
— Пётр! Она горит! Она сгорает!
Петя стиснул кулаки до хруста.
Решение созрело в нём мгновенно как удар.
— Я пойду снова, — сказал он. — Прямо сейчас. Если нужно — один.
Алла не поверила своим ушам.
— Но туман! Он уже нападает! Ты видел сам — он стал плотнее! Идти одному — это…
— Люба умирает, — перебил Пётр. — Антибиотики нужны сейчас. Не завтра.
Он повернулся, бросил через плечо:
— Не вздумайте за мной идти.
И вышел.
Дверь, скрипнув, захлопнулась.
Туман снаружи будто сжался, услышав его шаги.
Глава 11. Выбор, сделанный в темноте.
Любовь заснула резко — словно кто-то толкнул её в глубокий омут. Алла сидела рядом, кладя ей на лоб влажную тряпку, но девочка не реагировала. Её дыхание то учащалось, то становилось почти неразличимым.
Алла неотрывно наблюдала за ней — и вдруг заметила, как веки Любы начинают дрожать. Сначала едва заметно, а затем всё сильнее.
— Люба? — позвала она, наклонившись ближе. — Девочка моя… ты слышишь меня?
Но Люба была далеко.
Она корчилась под пледом, пальцы её сжимались в кулачки, а потом резко разжимались, словно она пыталась ухватиться за что-то в пустоте.
Ей снился дом.
Тот самый, где жили родители.
Но дом был сломанный, треснувший посреди гостиной, словно его хребет разломили. По потолку растекались тёмные жилы, похожие на корни. По полу — густой серый свет.
Туман в доме был живой. Он ходил, шевелился, будто дышал.
Люба стояла посреди гостиной и звала:
— Мама?…
Голос её тонул в молочной тишине.
Из коридора — того, что вёл к подвалу — послышался звук.
Шорох.
Потом шаг.
Люба сделала шаг вперёд, босые ноги ступали по холодному полу. Туман у стены шевельнулся как занавес. Она подошла ближе… и увидела силуэт.
— Ма…ма? — голос её сорвался.
Но это была не мама.
Силуэт был слишком высокий. Плечи — широкие. Движения — странные, как будто он забывал, как ходить на двух ногах.
Фигура наклонилась.
Глаза — не человеческие — блеснули в темноте.
И Люба узнала.
— Па… — губы её не смогли закончить слово.
Папа стоял, наклонив голову, наклоняясь ближе к ней, будто принюхиваясь. Его руки дрожали — пальцы были слишком длинными, тёмными на кончиках, словно под кожей проступала тень.