Справа — руины.
Слева — улица, которую туман почти съел.
Впереди…
Она не видела ничего.
Но идти назад — невозможно.
Она посмотрела на свои руки.
Они были покрыты пылью, ссадинами, засохшей кровью.
Пальцы дрожали.
Она тихо сказала:
— Люба… я иду…
И пошла дальше.
Иногда ей казалось, что она идёт не по земле, а где-то в пустоте — без времени, без звуков, без ориентиров.
Иногда — что под ногами что-то шевелится.
Как будто туман складывался в формы, которые она боялась рассмотреть.
Жар поднимался.
Перед глазами плыло.
В какой-то момент она услышала дыхание — своё, рваное, тяжёлое.
И… не своё.
Параллельно.
Будто кто-то идёт рядом, но чуть позади.
Она не оборачивалась.
Потому что знала:
Если обернётся сейчас — туман покажет ей то, что она не готова увидеть.
Или то, что будет правдой.
Когда ноги окончательно перестали слушаться, она рухнула на колени.
Боль прошила тело, но Надя даже не вскрикнула — сил не было.
Она упала лицом к земле и попыталась встать.
Но смогла только поднять голову.
Дорога впереди была пуста.
Туман — плотный.
Не видно ни одной живой души.
Она прошептала:
— Пожалуйста… кто-нибудь…
Её голос исчез, будто его забрали.
Надя закрыла глаза.
И снова встала.
На коленях.
Потом на ногах.
Я должна идти. Даже если не знаю — куда.
И она пошла.
Надя почти не помнила, как вышла на широкую дорогу.
Она просто шла — машинально, будто тело двигалось само, а разум плыл где-то рядом, отделённый расстоянием, туманом, жаром.
Дорога была пустая.
Полосы едва различимы под слоем пыли.
По обочинам — ржавые остовы машин, из которых давно вынули стёкла.
Дома вокруг исчезали в молоке тумана, как будто город растворялся по мере её движения.
Жар слепил глаза, голова кружилась.
Она шла, опираясь руками на грудь, будто пытаясь удержать себя от падения.
— Я… иду… — прошептала она, даже не понимая, слышит ли сама себя.
Её дыхание рвалось наружу горячими, обожженными вздохами.
Но она продолжала.
Потому что она обещала.
Потому что Люба ждёт.
Потому что Валера…
Она закрыла глаза, чтобы не плакать.
Валера хотел, чтобы я выжила.
Шаг.
Шаг.
Силы были на исходе.
Мир раскачивался, будто она плыла по неустойчивой лодке.
Звуки становились ватными, приглушёнными.
И в тот момент, когда ей казалось, что она больше не выдержит…
…туман позади дрогнул.
Как будто кто-то прошёл сквозь него.
Надя замерла.
Её сердце пропустило удар, затем забилось так сильно, что она прижала ладонь к ребрам.
Позади — тишина.
Она подняла голову.
Сделала ещё один шаг.
И услышала это отчётливо.
Шаг.
Чужой.
Тяжёлый.
Глухой.
Нечеловеческий?
Или… слишком человеческий?
Она снова замерла.
Сзади — туман, белый, плотный, безликий.
Но шаги продолжались.
Плавные.
Ровные.
Не спеша.
Словно тот, кто идёт за ней, знает, что она не сможет бежать.
Надя облизала пересохшие губы.
Её тело трясло от жара.
Она обернулась на четверть — медленно, через плечо.
Но позади была только белая пустота.
— Кто… там?.. — сорвавшимся голосом спросила она.
Ответом стало эхо её собственных слов.
И ещё один шаг.
Ближе.
Надя попятилась вперёд, почти теряя равновесие.
Туман будто потянулся к ней, сжимаясь в узкую полоску между домами.
Шаги позади приближались.
Она слышала их так отчётливо, будто идущий стоял в нескольких метрах.
Но видеть — не могла.
То ли туман скрывал фигуру.
То ли фигуры не должно было быть вообще.
Она сделала последний, отчаянный шаг вперёд…
И услышала:
— … Надя…
Шёпот.
Или голос.
Святой или чужой.
Родной или бесчеловечный.
Она так и не смогла понять.
Надя остановилась.
Медленно обернулась.
Туман расступился на миг — и…
Надя почти не помнила, как вышла на широкую дорогу.
Она просто шла — машинально, будто тело двигалось само, а разум плыл где-то рядом, отделённый расстоянием, туманом, жаром.
Дорога была пустая.
Полосы едва различимы под слоем пыли.
По обочинам — ржавые остовы машин, из которых давно вынули стёкла.
Дома вокруг исчезали в молоке тумана, как будто город растворялся по мере её движения.
Жар слепил глаза, голова кружилась.
Она шла, опираясь руками на грудь, будто пытаясь удержать себя от падения.
— Я… иду… — прошептала она, даже не понимая, слышит ли сама себя.
Её дыхание рвалось наружу горячими, обожженными вздохами.
Но она продолжала.
Потому что она обещала.
Потому что Люба ждёт.