И вслед за этим — другой звук.
Справа.
Тихий.
Скользящий.
Как будто что-то большое двигалось в глубине тумана.
Центральная дорога была пуста.
Но пустота тоже пугала.
Она стояла в центре развилки, обхватив себя руками, и вдруг поняла:
— Я… не знаю…
Её голос утонул в тишине.
Она закрыла глаза.
Выдохнула.
И вспомнила лицо Любы.
И голос Валеры.
И Петра, сжавшего кулаки, когда говорил «мы найдём их».
Если она останется — тот, кто идёт, догонит.
Если свернёт — тоже может.
Но идти нужно.
Надя открыла глаза — медленно, как после кошмара.
Туман слегка разошёлся перед центральным коридором, будто подталкивая.
Но она не доверяла туману.
Она смотрела слева — серые пятна, шевелящиеся в глубине.
Справа — слишком тёмно.
Прямо — ровно, пусто.
Дыхание позади стало чуть громче.
Чуть ближе.
Она вздрогнула.
— Ладно… — выдохнула она, больше себе, чем кому-то. — Ладно.
И шагнула вперёд, выбирая центральную дорогу.
Не потому что она безопаснее.
А потому что она единственная, где не слышно ни шороха, ни движения.
Туман дрогнул, будто от неожиданности.
И шаги позади тоже сдвинулись.
Тише.
Следом.
Она пошла вперёд — слабым, неровным шагом.
Коридор тумана будто раскрывался перед ней, впуская.
И только когда она прошла пару метров…
…туман за спиной сомкнулся, будто отрезав путь назад.
И дыхание позади пропало.
Полностью.
Надя остановилась испугавшись.
Но теперь позади было ничего.
Никого.
Ни шагов.
Ни дыхания.
Ни шёпотов.
Будто то, что следовало за ней, осталось на перекрёстке.
Или…
Вошло за ней в туман настолько глубоко, что больше не издаёт звука.
Она не знала, какой вариант хуже.
Она сделала ещё один шаг вперёд.
Идущий за ней не двигался.
Или двигался слишком тихо, чтобы услышать.
Надя выбрала дорогу наугад.
Но она знала:
Правильного пути в этом городе уже не осталось.
В убежище пахло сыростью, горечью лекарств и чем-то ещё — тяжёлым, давящим.
Смерть Любы нависла в воздухе, как будто сама стала частью этого серого, безмолвного мира.
Алла сидела у стены, закрыв лицо руками.
Плача она больше не могла — слёзы высохли.
Осталась только пустота.
Пётр стоял рядом.
Он держал сжатые кулаки возле бёдер, так сильно, что костяшки побелели.
Глаза были красными, сухими — но не пустыми.
В них горело что-то опасное.
Решение.
— Я пойду, — сказал он хрипло.
Алла вскинула голову.
— Куда… ты в таком состоянии?
Он не ответил сразу.
Повернулся к столу, сгребая в сумку нож, фонарь, почти пустую аптечку.
— Пётр… — голос её сорвался.
— Не надо… туман сегодня другой.
Ты чувствовал его утром.
Он… странный.
— Мне всё равно, каким он стал, — резко сказал он. — Надя там. Одна.
Он застегнул куртку — трясущимися пальцами.
Алла поднялась, покачнулась — но подошла ближе.
— Ты видел… ты, видел, что стало с Любой. Ты… правда хочешь идти туда сейчас?
Пётр остановился.
На секунду.
Посмотрел на маленькое тело, накрытое одеялом, лежащее у стены.
Губы его дрогнули.
Но глаза стали только твёрже.
— Она умерла… потому что мы не нашли Надю, — выдохнул он. — Потому что мы тянули. Потому что я поверил, что дом — ловушка, что они уже погибли.
Он вскинул сумку на плечо.
— Я не оставлю второго ребёнка.
Не позволю туману забрать её так же.
Алла схватила его за руку.
— Там… — она сглотнула, — там не только туман. Чудеса эти… животные… тени… Всё вокруг сходит с ума.
— Всё давно сошло, — мрачно произнёс Пётр. — И если я не пойду, она умрёт так же как Люба. Одна. В темноте.
Алла опустила голову.
— Ты думаешь, ты один справишься?
— Сейчас — да, — твёрдо сказал он. — Если пойдут другие — туман почует.
Я слишком много раз был снаружи, Алла. Я знаю, когда он спокоен, а когда ждёт.
Он подошёл к двери.
Нажал на металлический засов.
Алла бросилась вперёд, схватив его за плечо.
— Пётр… пожалуйста… я не вынесу ещё одной смерти. Не ради того, чтобы просто попробовать…
Он обернулся.
И впервые за всё утро — посмотрел на неё мягко.
Болезненно.
Человечно.
— Я вернусь, — сказал он тихо. — Либо с Надей…
…либо уже неважно.
Эти слова прозвучали страшнее, чем любой рык мутанта.
Алла стояла, прижимая руку к груди, как будто удерживала расползающееся сердце.
— Пётр…
Он не дал ей договорить.