— Хохрякович, подь сюда. Девку — обрить везде, помыть, ссадины и синяки смазать.
— А чегой-то я?! Как ять — так все, а как обихаживать — Хохрякович. Чтоб я своим ножом, которым хлеб… ейную потаёнку брил…
Я сходу начинаю улыбаться. Постепенно заводясь и переходя в оскал.
— Парниш-шечка, ты не забыл с кем разговариваеш-шь? Место своё помниш-ш-шь? А то… есть такая забава у степных народов — вытяжка называется. Не слыхал?
Вообще-то, «вытяжка» — исконно-посконная забава донских казаков 17 века. Но, предполагаю, она и раньше применялась.
Чарджи и Ноготок подходят ближе — интересуются. Впрочем, и остальные подходят или поворачиваются. Кому-то интересен конфликт в моей команде, кому-то новые истины от Ваньки-ублюдка.
— Берут человечка, связывают ему локоточки, снимают порточки, навязывают на уд ремешочек, берут другой конец ремня в руку и скачут. Человечек чего делает? Правильно: бежит за конником. Изо всех сил. Старается, торопится. Иной раз и коня придержат — отдышаться дозволят. И снова. Пока игра не надоест. Тут человечек падает. А уд его на верёвочке дальше по степи подпрыгивает.
Народ слушает внимательно. Чарджи отрицательно качает головой — здешние степняки до такого ещё не додумались. Ноготок шевелит губами — повторяет про себя для памяти описание метода.
— А вот чего я не знаю, раб мой верный Хохрякович, так чего с человеком раньше случится в воде: уд оторвётся или человечек захлебнётся? Может, ты проверить хочешь?
Ноготок, внимательно слушавший меня, задумчиво произносит:
— Только надо не на чистой воде, а где топляки, коряги. А то — сперва захлебнётся. Вроде бы…
Хохрякович бледнеет на глазах, непонимающе обводит взглядом стоящих вокруг, начинает хватать ртом воздух и рушится к моим ногам:
— Господине! Помилосердствуй! Прости дурня безмозглого! Бес попутал! Я — счас, я — счас…
Не вставая с колен, кидается к лежащей девке, суетливо достаёт ножик, пилит, дёргая, её косы, постоянно оглядываясь на меня.
Точно — дурак. Шуток не понимает.
А я — шутил?
То, что окружающие в словах «Зверя Лютого» смешного не видят — понятно. Но я и сам в себе…
Хохрякович в темноте и суете несколько раз порезал девушку. За каждый порез — наряд. Ты, милок, у меня вечным дежурным будешь. Домну обижать — не прощу.
— Неровно бреешь. Остаётся местами. Смотри.
Беру нетолстую простую нитку, делаю петлю, перекручиваю восьмёркой. И ещё раз, и ещё. Оптимум — 5–6 раз. Растягиваю восьмёрку на пальцах обеих рук. Чуть растопыривая пальцы одной и сдвигая пальцы другой — двигаю перекрутку влево-вправо.
— Видишь? Накладываешь на кожу, смещаешь перекрутку. Волосы на коже подхватываются и затягиваются между нитками. Теперь дёрни. Всё — гладенько.
— Во блин! И чего? И везде так можно?!
— На выпуклых и плоских участках. Так даже брови выщипывают. А подмышками придётся ножиком скрести.
— Господине! Ну ты вооще! Вот так просто?! Ну, блин! И откуда ж у тебя такая ума палата?
— Оттуда. А ты хлебало на меня разевать надумал. Иди.
Не во все же эпохи у женщин были щипчики или мастера по работе с твердеющим воском. А такая приспособа — всегда под рукой. И мера боли легко дозируется — пару волосиков прихватил или пучок.
Как обычно в походе — первый день самый тяжёлый и суматошный. Мужики быстренько заваливаются спать, а я, продремав день, изображаю Деда Мороза — «дозором обходит владенья свои».
Ещё в темноте — подъём, ещё до восхода — лодку на воду. Смурные, невыспавшиеся, с больными спинами и поясницами гребцы мрачно наблюдают, как я меняю вязку девке.
Из разной скобянки, понаделанной Прокуем как образцы для продажи, достаю наручники и застёгиваю на её запястьях спереди. Кто-то из рябиновских начинает, было, учить как надо правильно. И замолкает, наткнувшись на взгляд Якова.
Теперь отводим скованные запястья к её затылку и застёгиваем обруч-ошейник, прихватывая им к шее коротенькую цепочку между браслетами.
Яков осторожно проверяет на палец плотность крепления. Хмыкает при виде гравировки на ошейнике: «рябинино».
— Поглядим.
Только глядеть досталось мне: у Варвары начался жар. Пришлось прополоскать портянки и мокрыми накладывать ей на лоб, на шею, в паховые области.
А чего я, собственно, суечусь?
«Чем лечим — тем и калечим» — лечебная народная мудрость.
И наоборот. Девку снова засовывают в мешок. Она слабенько вырывается, скулит, в глазах — совершенно животный ужас. Как у утопляемого котёнка.