Аким, отдав поклон, понёс подходящий к случаю ритуальный текст:
— Господин пресветлый князь Роман свет Ростиславович, дозволь мне, скромному слуге твоему Акиму, по прозвищу Рябина, озаботится здоровьем твоим. Ибо, сам я и с домочадцами, кажный светлый день возношу истовые молитвы господу нашему всемилостивейшему о продлении лет твоих и о даровании здоровия крепкого и во всяких делах успешности…
Да что ж он врёт-то так? Ни разу не слыхал молитв во здравие князю. Это в церквах читают, а не в домах. Трясёт Акима. «Пресветлый князь» — «большой прогиб», хватило бы и просто «светлого». И господа нашего достаточно было просто вспомянуть, а не «всемилостивейшего». А вот и ради чего вся эта белибердень:
— …cоблаговоли же княже преклонить слух твой к просьбишке слуги верного и уделить частицу времени драгоценного для дельца о вотчинке, мне даденной.
— Это что?
А то он не видит!
Плохо. Благочестник маску с лица убрал, смотрит зло, подозрительно. На приветствие не ответил, пальцем тычет. Так с холопами говорят, а не со славным сотником!
Аким смешался, на меня глянул. По нормальному, по этикету и ритуалу не вытанцовывается — так валяем «ваньку»! Люблю я это дело. Это ж моя ария! «Счас спою…».
— Где? На Угре? Так — вотчинка батюшкина. Так и зовётся — Рябиновка. А ещё тама Пердуновка есть. Бо-о-ольшая. И «Паучья весь». Поболее ста дворов тягловых с лихуёчком. Как с дедов-прадедов заведено бысть есть.
— С чем-чем?
— С лихуёчком. Невелик, но растёт быстро. Ну, прирастает.
Одна из стоявших женщин, молодая крупная северная красавица лет 25, вдруг начала давиться, прикрывая лицо платком. Отмахиваясь им от устремившихся на неё недоумённых взглядов присутствующих, она, прерываясь от сдавленного смеха, объяснила:
— У… у старого… у Рябины… это самое… лих… лиху… ой не могу… прирастает… маленький… охо-хо… лих… лих… сучок… растёт быстро… скоро, видать, гроздями… ой, маменьки… ой, помру… гроздьями красными… у-у-уй… к зиме… пообвиснет… мороз ударит — сладкий станет… и птички-то… как налетят, как поклюют… аха-ха-ха…
Она завалилась на лавку, хохоча и отворачиваясь от присутствующих. Её служанка вдруг тоже прыснула со смеху. Общие смешки прокатились по группе присутствующих и стихли — князю было не смешно. От такого взгляда — молоко хорошо скисает.
— Ты бы, душа моя, шла бы себе в покои. У тебя, поди, и покрывало для Иоанна Богослова недовышито.
Женщина, судя по обращению, светлая княгиня Смоленская. Давясь от хохота и вытирая уголком платка слёзы, направилась к выходу. Но проходя мимо нас взглянула на растерянное лицо Акима, и снова начала давиться:
— Рябина… с грозьями… прирастающими… по всему… ой не могу… по всему стволу… морозов ждёт… снегири-то как обсядут…
Уже не сдерживаясь, она, громко хохоча, кинулась к выходу. Ещё несколько мгновений её весёлый смех доносился с лестницы.
И составлял яркий контраст с наблюдаемой постно-раздражённой физиономией её мужа.
Княгиня, сколько я помню, старшая дочка Свояка от второго брака. А её мать — дочь бывшего новгородского посадника Петриллы. Который убил своего первого зятя, чтобы с Рюриковичами породнится. Та самая, с которой Свояк «крепко стоял в поле против половцев».
Что Петрилловна — «баба с яйцами» — даже по летописям понятно. А дочка, видать, в неё пошла. И как такая смешливая с этим святошей-постником уживается? А просто не берёт в голову: вон, Благочестник аж кипит от злобы, а эта хохочет. Ох, отольются нам сейчас её хиханьки.
— Я спрашиваю: откуда это у тебя?!
Вопрос был обращён к Акиму, но снова влез я:
— Дык… эта… я ж твоему оружничьему сказывал… дядь Гаврила — ну подтверди ж… Вот. Да. Стал быть, ходил я по делам торговым к Чернигову. Смолы мы в эту зиму много нагнали. Добрая такая смола получилася. Вот я, стал быть, и подумал: а не продать-то её? А? На Десне. Тама лодейщиков много, не чета нашей Угре. У нас-то речка… одни слёзы. Вот не поверишь, светлый князь, а напротив Пердуновки… ну, селище моё так зовётся… Не… не моё — батюшкино. Вотчина та батюшке даденная. Стал быть, и Пердуновкая моя. Тама их две… Старая и Новая… Ну, Пердуновки…
«Вы хочите песен? — Их есть у меня». Год общения со «святорусскими» туземцами вполне восстановил мою, исконно-посконную, временно задавленную инженерным образованием и динамичным образом жизни, но вполне, как всякому русскому человеку присущую, способность нести околесицу, молоть чепуху, заправлять байду, вешать лапшу и протчая и протчая…