Единственный для меня шанс выжить — успеть убраться с линии удара. И, чтобы не попасть под следующий, под повторение — ударить самому. Так, чтобы повтора не последовало. То есть — насмерть.
Один-единственный мой удар — больше сделать не дадут — должен попасть точно в нужное место.
Мне хуже, чем Калашникову. Не тому, которого автомат, а которого песня:
Аналогичный случай случился в Австралии. Беглый английский каторжник описывает поединок между аборигенами. Тоже из-за женщины. Туземцы били друг друга по голове палками по очереди. У кого толще кости черепа, того генетическая линия и продолжится. А оно мне надо? Я головой думаю, а не палки останавливаю.
Против местных Парамоновичей с Кирибеевичами — не тяну: мелкий, тощий, худосочный. Зашибут и не заметят. Можно помолиться и заплакать.
Или превратить недостаток в преимущество. Как срабатывают мозги у «эксперта по сложным системам»… Ну, вы поняли.
Давно к местным приглядываюсь и заметил…
Странно: нигде у попаданцев не встречал внятного анализа пластики аборигенов. А ведь это просто по глазам бьёт.
Способность туземцев часами сидеть на корточках и вести бесконечные беседы, популярная среди европейской молодёжи 21 века под названием «славянские карачки»; танцующая, с пятки на носок, походка российских аристократов начала 19 века; манера голландцев конца 17 века спать полусидя — «чтобы во сне душа не улетела из тела» и проистекающая от этого сутулость; манера средневековых мусульман справлять даже и малую нужду на корточках; «плоский», всей стопой, от носимых сандалий, шаг македонских фаланг; перевалистая, в раскоряку проходочка степного хана в «Половецких плясках»…
Куча этнографии, выражаемых не в песнях-обрядах, а в повседневной, общепринятой моторике.
Надо придумать — как мне тут эффективно драться. А для этого понять — как это делают туземцы, где у них сильные, а где слабые стороны.
В основе индивидуальных боевых навыков в средневековье лежит крестьянский труд. Точнее, два основных движения: удар топором сверху-вниз и укол вилами вперёд-вниз.
В здешнем крестьянском труде нет, например, вращения корпусом. То-то мои мужики на косы-литовки косятся: нет навыка поворота, соответствующие мышцы не развиты, устают быстро.
«— Но ты смотри, смотри, — послышался суровый голос Воланда с коня, — без членовредительских штук!
— Мессир, поверьте, — отозвался Коровьев и приложил руку к сердцу, — пошутить, исключительно пошутить… — Тут он вдруг вытянулся вверх, как будто был резиновый, из пальцев правой руки устроил какую-то хитрую фигуру, завился, как винт, и затем, внезапно раскрутившись, свистнул.
Этого свиста Маргарита не услыхала, но она его увидела в то время, как ее вместе с горячим конем бросило саженей на десять в сторону».
Явно — чертовщина. Существенным элементом которой является: «завился, как винт, и затем, внезапно раскрутившись…».
Это хорошо видно и в народных танцах.
Охотники, чукча например, изображая уточку перед селезнем, может согнуться, повернуться, задницей повилять… У наших — спинка прямая. Будто жердь проглотили. И не только на Руси: ирландская джига, чтобы там ногами не выделывали — корпус неподвижен.
Соответственно, нет навыка уклонения. Уйти от удара считается бесчестием, трусостью.
Ты стоишь — в тебя молотят. Тактика, описанная в той же «Песне про купца Калашникова».
Ладно, купец, гражданский. Ему, в лавке сидючи, перед покупателем задницей не крутить. Но ведь и опричник просто словил оплеуху — смертельный удар в висок.
«Ротгер подставлял щит при каждом ударе Збышка и в то самое мгновение, когда секира обрушивалась на щит, слегка отдергивал его назад, от чего даже самый богатырский размах терял силу и Збышко не мог ни просечь щит, ни повредить его гладкую поверхность. Ротгер то пятился, то напирал на юношу, делая это спокойно, но с такой молниеносной быстротой, что глазом трудно было уловить его движение…
Збышко не умел уклоняться от ударов, делая пол-оборота в сторону, но он не забыл о щите и, занося секиру, не открывал корпус больше, чем следовало».