Бесчестный человек сталкивается с отторжением всего общества. Он превращается в мишень не только для обсуждения бабушек на скамейке у подъезда. Каждый герой, каждый борец за справедливость, каждый, в котором тлеют «души прекрасные порывы», стремится уничтожить попаданца, это «чудовищное богомерзкое бесчестное исчадие».
«Змей Горыныч на колени пал, Добрыня его левой рукой к земле прижал, а правой рукой плёткой охаживает. Бил, бил его плёткой шёлковой, укротил, как скотину, и отрубил все головы» — вот нормальный уровень общения.
Принцип: «победителей не судят» — не наш принцип.
Купца Калашникова за победу в кулачном поединке засудили на смертную казнь. За «бесчестие», неспортивное поведение: нанесение запрещённого удара в голову противника со смертельным исходом.
Всякий попаданец — бесчестен. Что дон Румата со своей металлопластиковой кольчугой и золотом из опилок, что Янки, выходящий на рыцарский турнир с парой шестизарядных револьверов.
Твен снова удивляет: Янки, кажется, единственный из попаданцев, который осознанно, целенаправлено издевается над рыцарством, над благородством, над честью. В туземном понимании этого слова.
Одни из коллег-попаданцев восхищается:
— Тут каждый мужчина может пока еще сам защитить свою честь, если считает, что она запятнана.
Если ты — гордый славянин, вольный смерд 12 века и проезжий боярский лакей вытянул тебя плетью, то честь «не запятнана» — не фиг стоять на обочине, раззявив хайло. А вот если, нажравшись до поросячьего визга, ты приполз на карачках к жене, полез целоваться, мешая слюни и сопли, а она… возражает, то это — пятно на твоей чести. Поскольку — баба же. Надо честь защитить: врубить жене, богом даденой, кулаком по «устам сахарным», по «телу белому». Честь же ж! Как же ж без этого? С дедов-прадедов…
Именно такую картинку я как-то наблюдал в 20 веке. Городок такой на Волге — Кимры. Хозяйка, вытирая кровавые сопли, оправдывала мужа:
— Ну, честь же мужнина.
И добавила в сторону в полголоса:
— Но до того противно…
Ещё пример ощущения чести и бесчестия разными… аборигенами:
«— Молодцы, делавары! Победа за могиканином! — крикнул Соколиный Глаз, снова подняв приклад своего смертоносного ружья. — Мой последний удар не отнимет у победителя чести победы и не лишит его законных прав на скальп побежденного.
Но в то самое мгновение, когда приклад засвистел, разрезая воздух, хитрый гурон ускользнул, перекинулся через край площадки, покатился по крутому склону, потом вскочил среди зарослей низких кустов и через секунду скрылся. Делавары считали его мертвым; увидев же свою ошибку, они вскрикнули от удивления и с громкими воплями кинулись за ним, точно собаки вслед за оленем. Но пронзительное восклицание Соколиного Глаза остановило их и заставило вернуться обратно на вершину холма.
— Это похоже на него, — сказал разведчик. — Лживый обманщик, низкий хитрец! Честный делавар, побежденный в равной борьбе, остался бы на земле, его убили бы ударом по голове, но эти хитрые макуасы цепляются за жизнь с остервенением дикой кошки».
«Святорусский» идеал «чести» выглядит как «честный делавар».
Или как главный герой «Песни о Роланде»: приближается огромная армия сарацин, и больше всего Роланд жаждет показать себя верным вассалом императора. Он говорит другу Оливеру:
«Мужчина должен выносить великие тяготы ради своего лорда; он обязан страдать от голода и холода, приносить в жертву плоть и кровь. Рази своим копьем, а я буду сражаться Дюрандалем, добрым мечом, который дал мне Карл. Если я умру, то мой наследник скажет: „Это был меч благородного вассала.“»
Как изысканно, благородно, «честеобразно»…
Да плевал я на любого «лорда»! Мы этого… наелись досыта.
А и правда — кто?
«Святорусский» идеал — лично и беззаветно преданный персонаж. Лорду, сюзерену, господину… фюреру, вождю… Генсеков и генералиссимусов здесь пока нет.
Я не собираюсь ради какого-то общепризнанного придурка в короне или без — «выносить великие тяготы», «страдать от голода и холода» и «приносить в жертву». Всё это только «возможные сопутствующие обстоятельства», но не цель. Цель — победа.