Гоголь в «Мёртвых душах» очень мило рассуждает об особенностях дамского двуязычия в среде российской аристократии 19 в.:
«Никогда не говорили они: „я высморкалась“, „я вспотела“, „я плюнула“, а говорили: „я облегчила себе нос“, „я обошлась посредством платка“. Ни в каком случае нельзя было сказать: „этот стакан или эта тарелка воняет“. И даже нельзя было сказать ничего такого, что бы подало намек на это, а говорили вместо того: „этот стакан нехорошо ведет себя“ — или что-нибудь вроде этого. Чтоб еще более облагородить русский язык, половина почти слов была выброшена вовсе из разговора, и потому весьма часто было нужно прибегать к французскому языку, зато уж там, по-французски, другое дело: там позволялись такие слова, которые были гораздо пожестче упомянутых».
Закономерность весьма распространённая: мой «факеншит» — из той же серии.
Ещё один вариант этого же русского народного свойства — говорить гадости на иностранных языках — я увидел немедленно.
Следом за мадамой, матерящейся по-гречески, на крыльцо выскочил месьен, матерящийся по-тюркски.
Здесь, взамен ишаков, использовался крупный и мелкий рогатый скот. В русскоязычной части проскакивали:
— Паскудница… бесчестница… вертеп… стыд и позор… не потерплю… калёным железом!
Как я понимаю, стороны разошлись в оценке допустимости каких-то конкретных проявлений межполовых отношений.
Толпа народа, вываливаясь из всех подсобных помещений, густела, стягивалась к крыльцу. Для челяди господская свара — всегда бесплатный цирк.
Но не для всех: Маноха, уныло вздохнув, пошагал к крыльцу, отодвигая с дороги рябиновских — пришлые чувствовали его спиной и сами торопились отодвинуться. Предчувствие его не обмануло: мадама развернулась лицом ко двору и возопила:
— Маноха! Живорез-кишкодрал! А, вот ты где! Признавайся, сатанинское отродье, что ты с моим лютнистом сделал?!
Маноха, кажется, открыл рот, но «тюркский месьен» перехватил нить повествования:
— Молчать! Что я велел — то и сделал! Развела, понимаешь, непотребство! Бога забыла! Песен бесовских захотелось! Хрен тебе, а не музыканта!
Баба воткнула руки в боки и заорала навстречу:
— Ты ещё меня добронравию учить будешь! Об твоих пьянках-гулянках вся Русь гудом гудит! А уж о прочих безобразиях… К-козёл б-бешеный!
Мои люди уже убрали клинки, вместе с недавними противниками протолкались на лучшие зрительские места поближе к крыльцу. Я толкнул локтем одного из суздальских:
— Слышь, а кто это?
Гридень сперва отмахнулся, но, видимо вспомнив мою манеру укладывать «добрых мужей» лицом в грязь, снизошёл:
— Госпожа — Великая Княгиня Киевская Ольга Иоановна, сестра басилевса ромейского Мануила, вдова Великого Князя Юрия Владимировича, по прозванию Долгорукий. Спорит она со своим пасынком, с господином нашим — князем Володимерским Андреем Юрьевичем, по прозванию Боголюбский.
Охренеть! Это вот этот мужик — Боголюбский?! Которого здесь то «Китаем» называют, то просто — «Бешеным»? От которого в моей России столько всякого чего осталось?! Включая и Москву, и, собственно, Россию?!
После того, как Долгорукий казнил в Кучково на Москве-реке Степана Кучку, сыновья-кучковичи перебрались в Суздаль, а владение пошло приданым дочери казнённого, Улиты, ставшей женой Андрея. Так это поселение попало в число семейных поместий долгоручичей. Именно Андрей, ещё при жизни отца велел выкопать там ров и отсыпать валы, превратив селение в город.
Став Великим Князем Киевским, Андрей совершил невозможное, прежде невиданное — уехал из Киева во Владимир, перенёс туда, в Залесье, столицу древнерусского государства. Оказалось, что можно быть «государем всея Руси» и не быть киевлянином по месту жительства.
Ключевский:
«В лице князя Андрея великоросс впервые выступал на историческую сцену, и это выступление нельзя признать удачным».
Это вот тот самый русский «первый блин», который «комом»?
Татищев так описывает внешность и характер Андрея:
«Сей князь роста был не вельми великого (172,6 см — авт.), но широк плечами и крепок, яко лук едва кто подтянуть мог, лицом красен, волосы кудрявы, мужественен был в брани, любитель правды, храбрости его ради все князья его боялись и почитали, хотя часто и с женами и дружиной веселился, но жены и вино им не обладали. Он всегда к расправе и распорядку был готов, для того мало спал, но много книг читал, и в советах и в расправе земской с вельможи упражнялся, и детей своих прилежно тому учил, сказуя им, что честь и польза состоит в правосудии, расправе и храбрости».