Андрея не любили, над ним постоянно издевались. «Экий дурень — до седых волос дожил, а ума не нажил. Своего удела нет — отцовым умом живёт». Андрей стал самостоятельным князем в 46 лет: Долгорукий не давал сыновьям уделы в Суздальской земле.
Всеобщая неприязнь звучит и в событиях, последовавших после его смерти: его голое тело выбрасывали из окна терема, оно три дня валялось на паперти церкви, окрестные жители кинулись грабить Боголюбово и громили не только княжий терем, но даже и мастеров князя.
Постоянная враждебность окружающих вызывали у этого умного, сильного человека зеркальную реакцию: раздражительность, озлобление, подозрительность.
Ему было чем гордиться: и военной храбрости, и государственного ума, и заботы о процветании подданных он проявлял немало. В ответ же получал насмешки и шипение, издевательства и измены. Получив власть, он стал отвечать на них… резко.
Отторгаемый и собратьями-князьями, и народом, он был вынужден искать опору в боге. И кинулся в православие. В самом его язычески-материальном варианте.
Противопоставление себя обществу, казни и жестокость, ожидание и поиск измен, вера в собственную богоизбранность, но не радостная, праздничная, а мучительная, кандальная, само-возвеличивание и само-бичевание, самодурство и самодержавие…
Созданный Андреем образ жизни, образ мышления будет столетиями воспроизводиться на Руси.
Это именно его традиция, почти полностью не совпадающая с традициями отца — Долгорукого и деда — Мономаха. Носителей генов Андрея на Руси не будет. Но именно его манеры станут нормами поведения русских правителей. Шаблонами, стереотипами восприятия и мышления. Элементами фольклора, истории… национального сознания.
Просто — «парочка маленьких деформированных косточек»…
А пока, не задумываясь о «грядущем величии России» он просто злобствует. Ну на кой чёрт загонять княгиню с прислужницами на голые доски?! Мелочность какая-то вздорная…
— А бить этим ворогов — вот так.
Я выдернул из-под полы другой нож и метнул в стену.
Всё произошло мгновенно, нож прошёл между князем и каким-то боярином, мимо двух слуг на заднем плане и вошёл в бревно. Никто даже не рыпнулся.
Кроме Андрея: он, хоть и увидел клинок уже в полёте, единственный их всех успел сделать полуоборот и уйти в сторону, цапнув рукоять своего меча. Но не вытащить: в руке рассматриваемый мой ножик — меч не ухватить.
— Вот так это делается. Вели слуге какому вытащить.
Кажется, только сейчас до окружающих начало доходить, что их господина мало-мало не убили. Посреди толпы воинов и охранников, у всех на виду.
Доходило постепенно и с задержкой. Первым, как ни странно, среагировал Андрей. Реакция с годами у людей ухудшается, но пока молодёжь из слуг ещё стояла, рот раскрывши, Андрей выдохнул ноздрями при плотно сжатых челюстях. И, останавливая взмахом руки кинувшихся ко мне опростоволосившихся «бодигардов», негромко вынес вердикт:
— Л-ловок.
Понаблюдал за усилиями отрока-слуги, пытавшегося вытащить нож из стены. Ребята, это вы в гостях, а меня на этом крыльце уже убить пробовали, я все трещинки в здешних брёвнах знаю. А поскольку мечу ножики и в горизонтальной плоскости, то вогнать снаряд аж… короче: «по самые нидерланды».
— Ловок изрядно.
— Весь в меня. Мои-то стрелки твоих-то завсегда, как белку, в глаз били.
Вот только мне боевых мемуаров сейчас… Дурак! Аким тебя из-под расправы вытаскивает, «стрелки переводит» — себя подставляет! Высказался-то он… убойно.
Я уже говорил, что «забор из русского миндаля» против половцев выдерживает две-три атаки. И неизбежно погибает. Если не прикрыт лучниками. Которые и бьют кипчаков стрелами «через забор».
Во всех войнах четвертьвековой русской смуты Андрей Боголюбский командовал отрядами половцев. Он сам ходил за ними в Степь, звал их под знамёна отца, сам водил их в бой. И хоронил потом. Боевых товарищей, друзей детства, родственников матери… Убитых часто именно смоленскими стрелками — воспитанниками и подчинёнными Акима.
— Положим, мои твоих-то под Переяславлем — ковром выстлали. Поймал я тогда тебя. Князья-то твои — дурни оказались.
— О покойниках плохо говорить — дурно. А так-то… Твоя, князь, правда. Только ведь и Вятичев брод был, и Рутец.
А вот этого я не знал. Под Переяславлем именно Андрей уговорил Долгорукого отводить войска не всех вместе, а эшелонами. Противник этого не понял, Изя Волынский посчитал манёвр за отступление и повёл своих в атаку. Потом была контратака именно конницы половцев и суздальцев Андрея. Тогда и погибла сотня Акима.