Я, по привычкам своим, скорее не «тонкий». Огородник я: «огород надо копать». Каждый день. И каждый день «в моём огороде» вылезает какой-нибудь… «овощ».
Сижу я как-то вечерком, вправляю мозги Точильщику. Камень на шпиндель надо надёжно насаживать. Я понимаю: силёнок ещё у малька маловато — ну так позвал бы кого. Или приспособу какую… Вваливается сигнальшик и орать:
— Таммма…! Эттта…!! Идут…!! С-с-снизу…!!!
Твоюмать не ругавшись! Опять черти князей русских несут?!
— Не… Эта… Во! Купцы! Рязанские!! С хлебом!!!
Оглушил-то как. А как перепугал! Да я от таких волнений… без всякого прогрессизма дуба дам. Без дерижопля помру.
— Выйди. Подумай — что сказать должен. Постучись. Войди. Скажи внятно, с чувством, с толком, с расстановкой.
С четвёртого раза. Ну, более-менее. Хотя морду кривит и в носу ковыряет.
— Сколько лодей? Сколько людей? Как гружёные? Какое оружие?
— Дык… Ну… Не сигналили.
Всё, блин, терпелка кончалась — завтра начну русских людей русским словам учить. Чтобы они на русском языке… корректно ботали. Внятно и разборчиво. Но — завтра. А пока — команде подъём, брони вздеть, выходи строиться. Ходу, ребятки, будем прошлогоднее дерьмо убирать, новое… изготавливать.
Раньше две здешние общины — «Паучья весь» да голядские «велесоиды» — установили «прочные, взаимовыгодные торговые связи» с группой рязанских купцов-прасолов. Рязанцы таскали сюда барками хлеб по весне и брали товар от общин.
Две маленьких детальки: купцы расплачивались не за взятый, а за прошлогодний товар, и «взаимовыгодные» — это для руководства общин.
Что такое «принудительное кредитование» — я по прежней жизни знаю, сам применял. И не люблю, когда оно ко мне применяется.
Что такое «откаты начальникам» — тоже проходили. Опять же, цены рязанцев мне… не нравятся. Поэтому разговор будет… острым.
— Ну что, мужи добрые, остренькое-точеное все взяли? Тогда зайдём в Рябиновку и — на разговоры.
Разговоры в «Паучьей веси» уже шли. Пока — без мордобоя. Под частоколом селища лежали на бережку четыре здоровых пузатых хлебовозки. Николай, осторожно выглянув через наш борт, сразу выдал числовую оценку:
— Пудов по полтораста в каждой. Стало быть, мужиков — с полсотни. Ты, боярич, эта… осторожнее. Бурлаки драться горазды.
Подошли к бережку, выгрузились без шума и пыли. Аким пока кафтан отряхивал, я уже к лодейщикам подскакиваю. Лежит на песочке мурло невеликих лет, на меня глядит, не встаёт, не здоровается. Ну, мне нетрудно и самому начать:
— Здрав будь, гость лодейный. А чего мешки не носите?
— А ты хто?
— Я здешнего владетеля сынок. Подымайтесь — оттащите лодейки в Рябиновку, в господскую усадьбу.
— Не. Это пусть наш старшой скажет. А мы дальше не пойдём, мы досюда рядились.
Что сказать? Хоть и мурло, а прав: нечего субординацию нарушать — пойдём искать старшего. Приняв некоторые меры предосторожности.
— Чарджи, возьмите с Охримом луки и вон туда, на высокое место. Ежели лодейщики каверзу какую учудят или вниз по реке сдвинуться — бить насмерть. Как гусей-лебедей. А ты, милок, лежи покуда. Лежи-лежи, не дёргайся.
В селище уже топили бани, резали скотинку и накрывали столы: пусть начальство промеж себя разбирается, а простым бурлакам после похода и отдых нужен. Кому постель мягкая, кому еда сытная, кому баба сладкая. А уж банька да выпивка — всем.
На пустом общинном дворе толклись с десятка два бурлаков. Осматривали пустые амбары да покосившийся кое-где забор, посмеивались.
Я на этом дворе пруссов резал, мертвяков рядами выкладывал, а им шуточки…
Столь памятная мне кожаная завеса на дверном проёме. Как тогда оттуда пруссы полезли… А вот и неподъёмная дверь, за которую я спрятался. И ждал, что морда со жвалами выглянет. Стол… В тот раз он был златом-серебром засыпан. А пол — кровью залит…