– С тобой?
Ундине показалось, будто миропорядок обрушился и лежит в руинах у ее ног. Чтобы гость попросил увидеться с матерью девушки! Она посмотрела на миссис Спрэгг с холодным недоверием.
– Почему ты решила, что он этого хотел?
– Ну как же, мне снизу сообщили. Я телефонировала сказать, что тебя нет, а мне передали, что он спрашивает меня.
Миссис Спрэгг оставила сей факт без объяснений: она была слишком наивна, чтобы выдвинуть даже гипотетическую версию.
Ундина пожала плечами.
– Разумеется, это ошибка. Во имя всего святого, почему ты разрешила ему подняться?
– Думала, он передаст тебе сообщение, Унди.
В этом допущении была некая логика.
– И что, передал? – спросила она, вынув шляпные булавки и бросив шляпку на ониксовый столик.
– Нет… Мы просто разговаривали. Он был очень обходителен, но я так и не поняла, чего он добивался, – вынуждена была признать миссис Спрэгг.
Дочь взглянула на нее с каким-то холодным сочувствием.
– Как обычно, – отвернувшись, пробормотала она.
Растянувшись на одном из розово-золотых диванов, Ундина лежала с непрочитанным романом на коленях и печально размышляла. Миссис Спрэгг робко положила дочери под голову подушечку и отошла за кружевные шторы, где устроилась смотреть, как по всей улице зажигаются фонари, опутывая парк сетью сверкающих огней. Наблюдать вечернюю иллюминацию Нью-Йорка было одним из любимых занятий миссис Спрэгг.
Ундина лежала молча, сомкнув руки за головой, погрузившись в горькие размышления. Все ее прошлое казалось длительной борьбой за то, что оставалось ей недоступным – от путешествия в Европу до ложи в опере, и она была уверена: так будет и дальше. Однако, как часто говорила она родителям, она желала лишь совершенствоваться: она искренне хотела самого лучшего.
Первым, за что ей пришлось бороться, – после того как она прекратила громко требовать конфеты или новые игрушки, – было право уехать на лето из Апекса. По ее воспоминаниям, лето олицетворяло все самое ужасное и раздражающее в жизни. Первые свои лета она провела в желтом коттедже с двускатной крышей, сидя на сломанном заборе, болтая ногами и обмениваясь влажной жевательной резинкой и надкусанными яблоками с Индианой Фраск. Позже она приезжала из пансионата на сравнительно изысканные каникулы в Мили-Хаусе, куда родители, покинув унылый пригород, перебрались, когда только начало расти их состояние. Мозаичные полы, богато обставленные гостиные и похожие на трубы органа батареи обогревателей имели, помимо свойственной им элегантности, еще одно преимущество, основательно возвышавшее Спрэггов над Фрасками. Теперь, встретив Индиану на улице или в школе, Ундина могла охладить ее дружеский пыл одним небрежным упоминанием великолепия гостиничной жизни. Но даже в такой обстановке, даже несмотря на высокое положение в обществе, которое она всячески подчеркивала, долгие месяцы лета на Среднем западе, знойные, полные мух и затхлых запахов, вскоре становились такими же невыносимыми, как в маленьком желтом домике. В школе Ундина познакомилась с девочками, чьи родители возили их в августе на Великие озера; другие даже ездили в Калифорнию или – о, ни с чем не сравнимое блаженство! – на восток.
Бледнея от мыслей об этой несправедливости и изнывая от удушающей скуки в Мили-Хаусе, Ундина втайне сосала лимоны, грызла карандаши и пинтами поглощала горький кофе, чтобы придать себе совсем нездоровый вид, а когда узнала, что даже Индиана Фраск на месяц едет в Баффало, тут уж необходимость подчеркивать ужасающее воздействие зависти и вовсе отпала. Обеспокоенные ее внешним видом родители наконец убедились в необходимости перемен и потихоньку перебрались на месяц в отель с видом на сверкающее озеро.
Там Ундина утешилась, посылая Индиане полные иронии открытки. Она с радостью обнаружила, что выигрывает у других постояльцев в красоте и юности. Потом познакомилась с красавицей из Ричмонда, чей муж, горный инженер, приехал на запад инспектировать недавно открытые шахты в Юбо и привез ее с собой. Недовольство и презрение южанки к лицам, еде, развлечениям, к убогости и суровости обстановки стали для Ундины чудовищным открытием. Значит, где-то существовало нечто еще более роскошное, более волнительное, более достойное ее! Позже она как-то сказала себе, что ее судьба – всегда с опозданием узнавать о «чем-то большем». Но пока еще не слишком поздно, и она упрямо, целеустремленно принялась убеждать родителей следующим летом отвезти ее на восток.
Смирившись с неизбежным, они отправились на «курорт» в Виргинии, где Ундина впервые испытала более романтические развлечения – прогулки и поездки по рощам под луной, пикники на горных полянах и сентиментальную атмосферу рождественской открытки, слегка сгладившую острые углы и познакомившую ее с более утонченными удовольствиями. Но и здесь все испортил беглый взгляд в другую дверь. Оценив девушек в отеле, Ундина, как обычно, сочла себя первейшей из них, но так было до прибытия мистера и миссис Уинчер с дочерью из Вашингтона. Ундина была намного красивее мисс Уинчер, но с первого взгляда поняла, что не умеет пользоваться красотой так, как эта девушка пользовалась своей пресностью. Более того, к ее раздражению, мисс Уинчер не просто не догадывалась о каком-либо соперничестве между ними, но вообще не подозревала о ее существовании. Скучающая, мрачная, надменная молодая леди из Вашингтона либо в одиночестве читала романы, либо играла в солитер с родителями, словно бурная, полная сплетен и флирта жизнь гигантского отеля оставалась для нее невидимой и неслышной. Ундине так и не удалось привлечь ее внимание – та всегда опускала глаза к книге, когда красавица из Апекса проходила – то плавным шагом, то как можно более шумно – мимо ее уединенного уголка. Но однажды в отеле появилась знакомая Уинчеров из Бостона. Она приехала в Виргинию заниматься ботаникой, и Ундина, вся превратившись в слух, из-за колонны на длинной веранде обрела благодаря подслушанным обрывкам беседы мисс Уинчер с новоприбывшей гостьей новые знания о невообразимых вещах.