Судя по всему, Уинчеры очутились в Поташ-Спрингс лишь потому, что серьезная болезнь миссис Уинчер в последний момент помешала ей уехать дальше от Вашингтона. Они сдали в аренду дом на Северном берегу и, как только покинут «эту ужасную дыру», поедут проводить осень в Европе. Мисс Уинчер даже не представляла, как пережила все эти дни, хотя это как лечение покоем после тяжелой зимы. Конечно, они предпочли бы снять дом, но хотите верьте, хотите нет, в «дыре» такой возможности не представилось. Так что приходилось просто держаться подальше от «отельного сброда», насколько это возможно… Обратила ли ее подруга (спросила мимоходом мисс Уинчер) внимание на молодых людей в воскресенье? Они еще более странные, чем «красотки», ради которых они приехали. Уинчеры избежали хаоса обеденного часа, превратив одну из снятых ими комнат в столовую и устраивая там пикники – учитывая стандарты отеля «Персиммон», иначе не скажешь! Но, к счастью, в этом ужасном месте мама идет на поправку, а срок их пребывания здесь почти подошел к концу…
От услышанного Ундине стало дурно. Только вчера вечером она каталась на коляске с молодым джентльменом из Депозита – ассистентом зубного врача – и позволила ему поцеловать себя, даже подарила цветок из своей прически. Теперь ей было противно о нем думать. Она возненавидела всех вокруг, особенно надменную мисс Уинчер, и рассвирепела от мысли, что Уинчеры относят ее к «отельному сброду» вместе с «красотками», ожидавшими в воскресенье молодых людей. Это место навсегда осталось для нее запятнанным, и на следующей неделе она вынудила изумленных, но благодарных родителей вернуться в Апекс.
Однако уничижительные речи мисс Уинчер открыли перед ней новые горизонты. Кровь первооткрывателей не давала Ундине покоя. Она услышала зов побережья Атлантики, и следующим летом Спрэгги оказались в Ског-Харбор, штат Мэн. Даже теперь, вспоминая об этом, Ундина ощущала приступы скуки. То лето было самым ужасным. Голая, открытая всем ветрам гостиница, снаружи сплошная галька, а внутри – черничные пироги. Это было «престижное» местечко для узкого круга, куда съезжались исключительно бостонские жители, и Спрэгги проводили нескончаемые недели в пустоте и нерушимой изоляции. Самым странным было то, что все остальные дамы в отеле оказались простецкими, престарелыми или лишенными вкуса – а в большинстве своем и тем, и другим, и третьим. В обычном состязании Ундина победила бы «одной левой», как выразился бы Ван Деген. Но состязания не было – другие гости просто образовали холодную, неприступную группу и гуляли, катались на лодках, играли в гольф, обсуждали христианскую науку и подсознание, даже не подозревая о дрожащем создании, что вынесло безжалостной волной на каменистые берега их островка.
В день, когда Спрэгги покидали Ског-Харбор, Ундина, поджав губы, поклялась самой себе: «Больше ничего пробовать не стану, пока не попробую Нью-Йорк». И вот она достигла цели и попробовала Нью-Йорк, и пока что дела у нее шли не лучше. Все выстраивалось против нее – от мелочей до значимых событий. В такие часы самокопания она была готова признать собственные ошибки, но они раздражали ее куда меньше, чем оплошности родителей. Например, она не сомневалась, что наконец-то «на правильном пути», как сказала бы миссис Хини, но именно в ту минуту, когда удача готова была повернуться к ней лицом, глупое упрямство отца, не желавшего купить ей ложу в опере, ставило все под угрозу…