За спиной Липском громко прошептал:
– Девушки, я, наверное, побегу. Вернусь, когда представление закончится.
Они услышали, как он шаркающей походкой покидает ложу. Мэйбл вернулась к спокойному созерцанию сцены.
В начале последнего антракта Ундина встала, не желая здесь больше задерживаться. Погрузившись в изучение зрительного зала, Мэйбл ничего не заметила, но когда Ундина в одиночестве прошла в глубь ложи, отворилась дверь и вошел Ральф Марвелл.
Ундина замерла, подняв руку, чтобы снять висевший на стене плащ. Эта поза подчеркивала стройность ее фигуры, ее рост и нежный изгиб шеи, еще более заметный оттого, что она слегка запрокинула голову. Лицо ее выглядело бледнее и мягче обычного, а глаза, задержавшиеся на лице Марвелла, казались глубокими и сияли, словно звезды, из-под неподвижных бровей.
– Ах… Неужели вы уходите? – воскликнул он.
– Думала, вы не придете, – просто ответила она.
– Я специально ждал, чтобы не встречаться с другими посетителями вашей ложи.
Она рассмеялась от удовольствия.
– О, у нас их было не так уж много!
Интуиция уже подсказала ей, что говорить с ним следует откровенно. Они сели вместе на диван, обитый алой тканью с узорами, прислонившись к висевшим на стене плащам. Когда Ундина откинулась назад, ее волосы зацепились за украшенную блестками ткань у нее за спиной, и ей пришлось сидеть неподвижно, пока молодой человек освобождал взятую в плен сеточку. После этого они тихо посмеялись над происшествием.
Миссис Липском с одного взгляда оценила ситуацию и вернулась к восторженному разглядыванию лож. В их увешанной зеркалами нише царил розоватый полумрак, гул зрительного зала доносился до них через наполовину задернутые шелковые шторки. Ундина обратила внимание на нежность и утонченность черт лица своего спутника на фоне алого шелка на стенах. Рука, которой он поглаживал усики, тоже была утонченной, но жилистой и совсем не женственной. В представлении Ундины утонченность всегда ассоциировалась только с ее собственным полом, но теперь она посчитала, что в мужчине это даже приятнее. У Марвелла были серые, как у нее, глаза, каштановые брови и темные ресницы, а кожа – чистая, как у женщины, но приятного смуглого оттенка, как и руки.
Он говорил тихо, расспрашивал ее о музыке, о том, чем она занималась с тех пор, как они виделись в последний раз. Она заметила, что он смотрит на нее не так часто, как обычно, и тоже отвела взгляд, но стоило ей чуть скосить глаза, как она непременно встречалась с ним взглядом.
Он продолжал говорить какими-то общими фразами. К ее разочарованию, не сделал комплимента ее платью или прическе – Ундина привыкла, что ее волосы хвалят часто, а эпизод с блестками так изящно предоставил ему эту возможность, – но инстинкт, свойственный ее полу, подсказывал, что тихий голос скрывает вызванное ее близостью волнение. Его сдержанность отрезвила ее, удержала от резких, нервных жестов – единственной известной ей манере участия в древнем танце любви. Она говорила просто и откровенно – о себе, о родителях, о том, как мало у них знакомых в Нью-Йорке и как иногда она очень сожалеет, что убедила их покинуть Апекс.
– Видите ли, они пошли на это только ради меня. Им здесь ужасно одиноко, а я, наверное, тоже никогда не усвою обычаи Нью-Йорка, – призналась она, глядя на него честными юными глазами. – Конечно, у меня есть несколько знакомых, но они не… не такие, какими я представляла себе жителей Нью-Йорка. – Она позволила себе, казалось бы, невольный взгляд в сторону Мэйбл. – Сегодня я видела здесь девушек, с которыми мечтаю познакомиться. Они выглядят такими красивыми и утонченными. Но вряд ли получится. Нью-Йорк суров к незнакомкам, не так ли? У вас, наверное, очень много знакомых и все они такие интересные, что вам это безразлично!
С этими словами она посмотрела ему в глаза со смесью грусти и веселья, а затем опустила ресницы, и на щеках ее медленно выступил румянец.
Покидая ее, он спросил, имеет ли честь надеяться завтра застать ее дома.
Стояла ясная ночь, и Марвелл, посадив кузину в авто, отправился домой на Вашингтон-сквер пешком. На углу к нему присоединился мистер Поппл.
– Здорово, Ральф, старик! Ты встретился с нашей рыжеволосой красоткой из «Стенториана»? Кто бы мог подумать, что старый Гарри Липском наведет нас на нечто столь замечательное? Питер Ван Деген сам не свой – вытащил меня из ложи миссис Монти Тербер и за шиворот поволок к ней, чтобы я его представил. Уже планирует ужин в «Мартине». Боже милостивый, молодой Питер обязательно должен получить желаемое сразу! Я замолвил за тебя словечко, сказал ему, что нас надо взять в долю. Удивительно, как некоторым девицам везет в начале пути. Думаю, эта здесь приживется, если ей удастся отвязаться от Липскомов. Пожалуй, испрошу разрешения нарисовать ее. На весенней выставке неплохо будет смотреться. Она составит прекрасную пару моей миссис Ван Деген – блондинка и брюнетка, утро и ночь… Конечно, для меня предпочтительнее тип миссис Ван Деген – лично мне обязательно нужна порода, – но просто как тело… Эй, а ты разве не зайдешь в клуб?