– Вам следует пойти поговорить с кузиной. Вы сказали ей, что мы помолвлены?
– Клэр? Конечно. Завтра она нанесет вам визит.
– Ах, не стоит ей себя утруждать. Раньше она никогда не заходила, – высокомерно ответила Ундина.
Он ничего не сказал на это, но вскорости спросил:
– Кому вы машете?
– Мистеру Попплу. Он идет к нам. Вы же знаете, он хочет писать мой портрет.
Ундина вся трепетала и лучилась улыбкой. Блистательный Поппл пробрался сквозь ряды партера к креслу, которое на какое-то время покинул сосед Ундины.
– Очень здорово со стороны этого господина рядом с вами – уж не знаю, кто он, – дать мне такую возможность, – заявил художник. – Ха, Ральф, мальчик мой, как тебе это удалось? Вот что нас всех интересует. – Он наклонился и иронически пожал Ральфу руку. – Что ж, все мы, холостяки, по твоей вине в трауре; честное слово, мисс Спрэгг, это правда. Но у меня есть одно преимущество перед остальными – я могу написать ваш портрет! Этого-то он запретить не сможет, не так ли? По крайней мере до свадьбы!
Ундина одарила обоих искрящимся взором.
– Сомневаюсь, что после свадьбы он станет обращаться со мной иначе, – с задорным вызовом заявила она.
– Ну, никогда не знаешь. Пожалуй, стоит приступить к портрету побыстрее, вы так не думаете? Мне жутко хочется показать вас на весенней выставке.
– Правда? Это было бы просто чудесно!
– Вы, несомненно, будете чудесны – такая, какой я собираюсь вас изобразить. Но вижу, Ральф помрачнел. Выше нос, дружище, наверняка мисс Спрэгг пригласит тебя, когда будет позировать. Выбор за ней. Ах, вот и ваш сосед возвращается, черт бы его побрал… Сообщите мне, когда сможем начать.
Едва Поппл удалился, Ундина радостно повернулась к Марвеллу.
– Думаете, времени хватит? Я бы так хотела, чтобы он мною занялся!
Ральф улыбнулся.
– Мое бедное дитя… Уж он бы вами занялся, дай только волю. Ужасная наглость, предлагать вам позировать…
– Но почему? – изумилась Ундина. – Он ведь писал вашу кузину и всех самых стильных дам.
– Ну, если все, чего вы хотите, – это «стильный» портрет…
– Я хочу того же, чего хотят другие, – нахмурившись и чуть поджав губы, ответила она.
Малейшая нетерпимость к ее желаниям, которую проявлял Ральф, уже начинала ее злить; свою обиду она выразила так, как было принято в период ухаживаний в Апексе, – во время следующего антракта демонстративно отвернулась от него и впервые обратила внимание на человека в соседнем кресле. Тот повернулся одновременно с ней, явив над белоснежной рубашкой и булавкой для галстука с головкой из искусственного жемчуга пухлое, курносое, краснощекое лицо, лишенное каких бы то ни было углов, но при этом казавшееся острым, как лезвие. Ундина изумленно уставилась на него, и они надолго утонули в глазах друг друга.
Наконец Ундина отстранилась, сделав вид, что не узнает соседа, но при этом уронила бинокль на пол – тот нагнулся и поднял его.
– Ну что, так и не узнала? – едва заметно улыбнулся он, возвращая ей бинокль.
У нее побледнели даже губы, она попыталась заговорить, но издала лишь слабый утробный звук. Страх перед тем, что перемены в ее лице окажутся очень заметны и Марвелл их увидит, не позволял ей отвернуться от соседа. На его лоснящемся круглом лице выделялись черные глаза, выражавшие поначалу только безликий и слегка ироничный интерес, но по мере того, как Ундина продолжала молчать, в них вспыхнули искры удивления.
– Что такое? Не хочешь, чтобы я с тобой говорил?
Она поняла, что Марвелл, словно не заметив ее тонкого намека на недовольство, покинул кресло и пробирается к проходу; еще минуту назад она бы обиделась на подобную недогадливость, но теперь испытала сильное облегчение.