В номере Сайренса, где мы все собрались на экстренную чрезвычайную "летучку", подробно объяснила все на двух языках и предложила выехать сейчас же, не дожидаясь утра. Со мной моментально все согласились и договорились встретиться у входа через десять минут, которые понадобятся на сборы. Водитель вышел сразу, попросив Петю собрать его вещи, пока он сторожит машину.
И все же минут, потраченных на совещание, видимо, хватило, чтобы изрядно повредить нашу машину, наш и без того раздолбанный "козлик-джип".
Через десять минут мы уже выезжали из негостеприимного городка. Еще через пятнадцать минут мы остановились на обочине, чтобы перекусить. Вытащили консервы, хлеб и воду, прихваченные из ресторана, и устроили маленький "пикник на обочине", точнее, на заднем сидении "джипа".
Вокруг была ночь, темная, непроглядная и уже холодная осенняя ночь с заморозками.
- Вы во сколько выехали? - уточнила Света.
- Уже было около одиннадцати вечера, плюс мы еще посидели с полчаса. Я думаю, время было около полуночи. Часа три, и при попутном ветре домчались бы мы на своем "вездеходе" до теплой домашней кровати. Но, увы... Как только мы поехали, под днищем машины что-то брякнуло, звякнуло и раздался скрежет металла по асфальту. Став на дороге в интересную позу, водитель, освещая пространство под машиной, произнес:
- П…дец, приехали... Карданный вал полетел...
Я перевела вторую часть фразы на английский и поинтересовалась, серьезная ли это поломка.
Сайренс ответил почти в том же духе, что и водитель, что, естественно, означало очень серьезную степень поломки.
Пока наш многонесчастный водитель с благомудрым Петюнчиком решали, что делать, особенно в степи на пустынной дороге на краю империи, где помочь могли разве что огромные, яркие осенние звезды, Сайренс, погуляв вокруг машины, подошел ко мне и сказал:
- Babe, you are the only man here. Thank you for help. I really appreciate it, - он дружески обнял меня и похлопал по спине.
Ответить ему что-то вроде "всегда пожалуйста", - я не рискнула. А вдруг еще что-нибудь с нами случится?
Побродив вокруг, он со смешком поинтересовался, куда запропастилась та черная "Волга", которая то и дело попадалась нам на глаза в дальних полях и при въезде в тракторные бригады. И добавил, что сейчас она бы очень нам пригодилась... Хмыкнув ему в ответ, так как все эти глупости раздражали и меня, я все же спросила, что нам теперь делать. Почти не задумываясь, он ответил, что у нашей старой колымаги наверняка все четыре колеса ведущие, судя по тому, как мы выбрались с края пропасти, а потому следует переключиться на передний привод и тихо пилить со скоростью 15 - 20км в час, что хоть и медленно, но все же приближает нас к дому, а его к нормальной гостинице. Я перевела; идея понравилась, и водитель, закрепив вал толстой проволокой к днищу, чтобы он не волочился по асфальту, тихим сапом двинулся вперед.
В машине было холодно, потому мы поверх своей одежды набросили накидки с сидений, а меня еще Сайренс прижал к себе для сугрева всем своим огромным, шестидесятого размера, двухметровым телом, и мы, задремав, потащились к дому...
Вот, собственно, и вся история, - закончила Таня, моргая закрывающимися от усталости глазами. - Все, пошли спать, а то уже утро скоро.
И подруги, передвинув развалившихся по всей кровати детей в серединку, легли с двух сторон, укрывшись большим двуспальным одеялом.
Зиму сменила весна, которая, как обычно, принесла Таниной маме одни неприятности. Обычно с начала весны у Таниной мамы начинались тяжелые приступы, которые столичные врачи долгое время ошибочно принимали за сердечные. Дело оказалось много серьезнее. После удаления почки камни нашли себе другое пристанище - в желчном пузыре. И так как мама, к сожалению, не поверила провинциальным врачам, которые еще несколько лет назад предупреждали ее, что виной приступов являются камни в желчном, и потому отказалась от операции в глухом районном центре, куда ездила с инспекцией, то попасть на стол хирурга ей пришлось именно этой весной. Операция была тяжелой, с осложнениями, потому маму долго из больницы не выпускали. Таня моталась к маме в больницу после работы, зачастую оставаясь дежурить рядом с ней на ночь. Так как мамино состояние не улучшалось, а потом еще и осложнилось разошедшимися внутренними швами, то мама долго находилась в реанимации. Танин папа, дежуривший у мамы днем, так как специально для этого взял на работе отпуск, в очередь с Таней и маминой сестрой, не выдержал напряжения и сам слег "с сердцем" в другую больницу, расположенную в противоположном конце города. В будние дни Таня после работы забегала домой, принимала душ и переодевалась, а потом шла на всю ночь к маме в больницу. Утром, поев жидкую безвкусную больничную кашку, бежала на работу. В выходные Таня начинала "забег" с папиной больницы, потом "навещала" дочку у Светы, которая любезно предложила свою помощь на весь сложный для Тани период, а вечером шла на дежурство к маме. Порой Тане начинало казаться, что она сходит с ума, что она просто свалится однажды и умрет. Но, как известно, "каждому выпадают испытания по силе его"...
В это чрезвычайно трудное время Таню поддерживал "на плаву" Олег. Иногда он забирал ее после работы и привозил домой, иногда просто привозил ей нужные лекарства. Однажды он почти насильно увез ее с работы и повез за город, к просыпающейся от зимы природе. Они гуляли по еще холодному лесочку с набухающими на ветках почками, дышали свежим чистым лесным воздухом, слушали нестройное щебетание птиц, и Таня медленно приходила в себя, вернее, из себя, из своей боли и тоски ВЫХОДИЛА к свету, весеннему солнышку, птичкам... Но чаще всего, заехав за Таней после работы, Олег привозил ее домой, где на тридцать - сорок минут выдергивал ее из жуткой круговерти "больница - работа - ребенок - больница". Они снова "улетали", и Танина душа отдыхала, голова "отключалась", а тело получало мощный заряд живой энергии, помогающей Тане жить, работать, бороться с маминой и папиной болезнью.
"И даже в краю наползающей тьмы
За гранью смертельного круга..." -
звучали в Таниной голове строчки из песни... Олег уводил ее все дальше, и, улетая из страны "наползающей тьмы", вырываясь из-за "грани смертельного круга", Таня возвращалась к жизни и несла эту жизнь больным маме и папе.
К лету родители выздоровели. Но Таню ждал новый удар. Придя в один из дней, как обычно, Олег сказал:
- Танюша, меня переводят на работу в Москву.
- Надолго? - еще не поняла Таня.
- Навсегда. Мне дают квартиру, и я с семьей уезжаю...
- Когда? - выдохнула непослушными губами Таня.
- На следующей неделе, - и он назвал день отъезда.
- До отъезда еще придешь?
- Нет, не смогу. Много дел...
Олег обнял Таню за безвольно опустившие плечи и не верящим себе голосом сказал:
- Танюша, я еще приеду. Мы встретимся. Не на век же я уезжаю...
- Олег, все в порядке, - взяла себя в руки Таня. - Я все понимаю... Не надо ничего говорить... Пожалуйста, помолчи, - прервала она его попытку что-то сказать.
Обнявшись, они постояли некоторое время в коридоре Таниной квартиры, потом Олег бросил ненужное уже "Пока!" и вышел.
Таня вернулась в комнату, села на постель, предательски выставляющую напоказ их только что закончившееся свидание, и тупо глядя в одну точку, повторила:
- Уехал...уехал...уехал...
Слова прозвучали в ушах Тани как перестук вагонных колес. Она встала, оделась и вышла в магазин купить бутылку водки.
Вернувшись, открыла бутылку, налила маленькую рюмку, сознавая, что стакан ей сразу не одолеть, тем более, что водку она никогда не могла пить, и резко опрокинув в себя три глотка, налила снова. Влив в себя таким образом треть бутылки, она, наконец, расплакалась. Слезы были не соленые, а какие-то горькие и очень горячие... Но боль не отпускала. Вспоминать отношения с Олегом у нее не было сил. И только одно слово билось в голове, как навязчивый перестук колес: "Уехал... уехал... уехал..."