Когда силы уже окончательно стали покидать его, и уже его движение в сторону вертолёта, который был совсем рядом, несмотря на все его усилия, совсем замедлилось, он вдруг почувствовал, как несколько пар сильных рук подхватили его и помогли почти втащить на борт неподвижное тело сержанта, которое он так и не выпустил из онемевших рук. Их втащили на борт прямо так, как они были, вместе, одного намертво вцепившегося в другого. «Сержант-то двухсотый уже давно, что он с ним так упирался,» - проговорил склонившийся над ними, лежащими на настиле в вертолёте, молоденький лейтенант и попытался отцепить пальцы бойца от тела сержанта. «Оставь, только пальцы ему сломаешь. Своих не бросают,» - буднично сказал другой офицер, - «Немного в себя придёт, сам отпустит». Он слышал это всё, лёжа внутри на настиле рядом с открытым ещё бортом вертолёта, сквозь грохот то ли вертолётных двигателей, то ли сквозь шум от бьющегося в ушах пульса. Сам он уже давно знал, что сержант не живой, с того самого момента, как тот упал, как подкошенный, и он проверил у него пульс на сонной артерии. Но он помнил одно из непреложных правил: «Своих двухсотых не оставлять». Вертолёт начал было натужно добавлять обороты двигателей, чтобы набрать высоту и выйти на нужный курс, как вдруг он почувствовал сильный тупой удар в бок со стороны открытого борта, прямо под край бронежилета, как раз туда, где броня заканчивается и защиты уже нет, а следом ещё один такой же сильный удар…
Он проснулся от этого удара и открыл глаза. Он лежал на широком диване у себя в комнате на первом этаже на белоснежных простынях. Сквозь шторы пробивался слабый ещё свет начала нового утра. С улицы, сквозь приоткрытое окно, доносился грохот проезжавшего по улице мимо их дома мотоцикла. Рядом с ним лежала слегка прикрытая легким одеялом необыкновенно красивая женщина с синими глазами, нежным овалом лица и распущенными волосами цвета зрелой пшеницы. Она, продолжая смотреть на него испуганными широко открытыми глазами, ещё раз сильно ударила его коленкой в бок и громко прошептала: «Отпусти, дурак, больно же.» Наваждение только что пережитого сна медленно отпускало его сознание, и он ещё крепко обнимал и держал её за руки, прижимая к себе. Он немного виновато улыбнулся ей и разжал пальцы. «Извини, опять сон дурацкий приснился,» - тихо ответил он. «Ещё один такой дурацкий сон и спать будешь со своей правой рукой,» - уже не так возмущённо парировала она, выскользнула от него, когда он попытался опять её обнять, и встала с постели. Затем она медленно и красиво прошла по комнате, как бы демонстрируя ему всё великолепие своей прекрасной фигуры, и начала не спеша одеваться, еле заметно пританцовывая и собирая разбросанную по полу одежду. Это уже была лёгкая игра, небольшое представление для него. На столе стояла начатая бутылка вина, два стакана и ваза с фруктами – остатки их вчерашнего короткого позднего вечера. Он был младше неё почти на девять лет, ей было уже тридцать, она была их соседкой, и они встречались уже больше года во время его коротких приездов домой на отдых, находя для этого любой удобный случай. Она очень нравилась ему своей натуральной красотой, женственностью, плавностью движений и естественной простотой в общении, больше того, она как бы всегда знала, что ему надо прямо сейчас и ему даже иногда казалось, что она умеет угадывать его мысли. Он с восхищением наблюдал за чудесной грацией всех её движений, и она знала это, продолжая немного подыгрывать ему. Когда она уже почти оделась, он встал и подошёл к ней, чтобы проводить к выходу, взял за руку и, как был, раздетым и босым, тихо повёл из своей комнаты в просторный коридор первого этажа их дома, а она неслышно шла за ним, неся свои босоножки в руке. На втором этаже спали родственники, и им совсем не нужно было знать о том, что происходит внизу. Ладонь её была нежная, тёплая и мягкая и ему совсем не хотелось выпускать её из своей руки. Пройдя через коридор в зал первого этажа и дальше к выходу из дома, он так же тихо приоткрыл дверь и притянул её к себе, как бы отдавая ей ещё немного тепла своего обнажённого тела и вдыхая еле уловимый аромат свежести, исходивший от её волос, но она выскользнула от него, как дыхание летнего утреннего ветерка, вышла на крыльцо и, не оглядываясь, прямо босиком медленно пошла по выложенной светло розовой плиткой дорожке к калитке, продолжая держать в руке свои босоножки. Они оба знали, что вместе им не суждено быть, но во время вынужденных и долгих расставаний их так сильно и до боли в душе тянуло друг к другу, что они с нетерпением считали месяцы и дни, оставшиеся до их редких встреч и всегда просто наслаждались радостью тех коротких часов общения, которые хотя бы пока могли себе позволить.