Кто-то крикнул:
— Довольно...
Перекур, бригадир!..
По отсекам бетонным
Гул тяжелый ходил.
Но удар за ударом —
Взгляд — удар,
Взгляд — гроза, —
Темнота отступала,
И светлели глаза.
Уходили с победой,
Без знамен, без похвал.
— Это наш не последний,
Кто-то тихо сказал.
***
Работа выходила боком.
В буквальном смысле. И плечом.
Вся — на дыхании глубоком,
вовсю алея кумачом.
Она встречала нас морокой,
не отпуская до пяти.
А в пять за ягодой-морошкой
я к дальним сопкам уходил.
Я забирался в ельник частый.
А он, и сумрачен, и скуп,
вдруг оборачивался чашами
полян в серебряном цвету.
Я ватник стлал.
Я спичкой чиркал.
Закатом я руководил.
Лес надо мной свистел и тинькал,
озерной свежестью сквозил.
Мою усталость принимала
земля на вечные крыла.
А там, где дыбью перевала
она светилась, вся кругла,
как из подтекста, из тумана —
в пол-окоема паруса —
в синь водружились цвета знамени
и цвета правды — корпуса.
И вызревали, как морошка,
и подавали голоса:
Работничек! Одна морока...
Ишь, по морошку моду взял...
***
Заварим чай калиной красной.
Присядем молча у огня...
Десятый день ведем мы трассу,
кляня погоду, грунт кляня.
Он мне по нраву, этот грубый,
суровый, словно Север, труд.
Когда порой ничто не любо,
когда порой, как дьявол, лют.
Когда в брезентовой одежде,
мошкой обросший и дождем,
припомнишь вдруг девчонку нежную,
родимый край, родимый дом.
И веришь, что сполна зачтется
сумятица дорог, тревог...
И добрым словом отзовется
все, что успел, и все, что смог.
И то, что мамы беспокоятся,
одни в неласковых ночах,
о наших буднях, о бессонницах
и о натруженных плечах.
***
Целительны источники истории.
Не первые мы входим в эту жизнь,
затем, чтоб изучить ее теории,
познать ее крутые виражи,
познать садов цветенье, птичье пенье,
магнитное явленье полюсов...
Литейщик первый.
Землепашец первый.
Кузнец, нам завещавший ремесло...
В КИНОТЕАТРЕ
В кинотеатре летнем
На экране — ветер.
Наганы да кожанки —
Двадцать первый год.
Чапаевским Петькой,
Отчаянным Петькой,
Я за власть Советскую
Ухожу на фронт.
Звезды на буденовках
Мигают тревожно.
Белая ли армия,
Черный барон...
«Капитала чертова
Накрепко стреножим» —
У костра я выведу
Заржавленным пером.
В ночь умчится конь мой,
Окровавив губы.
Упаду, изрубленный,
У тоненьких берез.
На минуту смолкнут
Боевые трубы.
Я умру, как надо,
Не рассыпав слез.
Я умру, как надо,
Но последним часом,
Но предсмертным мигом
Будет мне дано
Родину увидеть
Нежной и прекрасной.
Вздрогнут и погаснут
Звезды надо мной...
Но покуда в сердце —
Никакой печали.
Там с любовью рядом
Ненависть цветет
Алою звездою
Пятипалой.
До судьбы.
До вздоха.
До пули влет...
Я О ЗНАМЕНАХ ОГНЕННЫХ...
Я о знаменах огненных,
о флагах,
что красным осеняют и венчают
просторную сплоченность демонстрантов
по датам праздничным и всенародным.
Мы их выносим бережно и свято
из красных уголков, из кабинетов.
Выносим их. И — словно песнь поем
земле и солнцу; к солнцу поднимаем
у всех трибун восторженной земли.
И вот я древко в синеву вонзаю.
И тетя Клава, женщина, которой
досталась от войны в наследство песня
о синеньком платочке, мне кивает
и начинает громко «Марсельезу».