Изыскатель улыбки людской,
свято верящий в дружбу людскую,
память людям оставлю какую,
уходя на последний покой?..
А Прасковья достойно жила,
эту землю по чести блюла,
берегла этот край от потравы,
знала тропы и броды, и травы,
веслецом хорошенько гребла.
***
Переможется грусть,
и за грустью
журавлиный затеплится клин.
И частушечный пламень рябин
разольется от Ковды до Устюга.
Отзовется в крови. Обоймет
лесом, берегом ли. И тихо
мне припомнится журавлиха
у иных, пламенеющих вод.
У степных,
самых первых моих
берегов,
у отеческой песни,
что была мне, как есть, поднебесьем
и дыханьем осенних гвоздик.
И теплом предвечерних полей...
Но в веселом сиянье денницы
не накличут усталые птицы
и вестей от тебя, ни гостей.
Лишь помыслится тихо о том,
что и жизнью немного отпущено.
Как же надо любить эти кущи,
чтоб не мучиться горько потом
над судьбой обездоленной птахи
и в осенних ветрах над жнивьем
не грустить, не вздыхать и не ахать
одиноким, как есть, журавлем.
И ОТЧИЙ ДОМ, И РОДИНЫ ЧЕРТЫ...
Недавно все:
Стучит капель в окно,
Горланит громко
Запоздалый кочет.
Я замирал,
Я становился кротким, —
Сияли детством
Степи
Предо мной.
И отчий дом,
И Родины черты, —
Черты любви земной
И постоянства...
Летели поезда,
Роняя дым.
Рвалась душа
В оглохшие пространства.
Мелькали реки,
Лица,
Города...
Но так внезапно все остановилось,
Как будто никуда мне не стремилось,
Как будто не спешилось
Никуда.
Как будто
Лишь затем и уезжал,
Чтоб навсегда однажды
Возвратиться,
Смахнуть слезу,
Пред мамой повиниться,
Над жизнью поразмыслить
Не спеша.
Заметить —
Быстротечны дни.
И ты
Уже давно,
Уже давно — не мальчик,
И все, к чему спешил, —
Не эти ль дали?..
И отчий дом.
И памяти скрижали.
И Родины негромкие черты.
ЕДИНОЙ ПРАВДОЙ И ОГНЁМ ОДНИМ
I
Гром отгремел,
Рассыпав дождь по травам.
Седой старик,
Ты расскажи опять
И как мечталось
О красивых странах,
И Перекоп
Как приходилось брать.
Как мчались кони,
Устали не зная.
А ты чубат
И молод, и красив...
Промчалась
Твоя юность боевая
На полный вымах
Ярости и сил.
Теперь ты сед.
И спать ложишься рано.
И, словно память
Отгремевших лет,
Болит твоя открывшаяся рана,
И долго-долго
Сна ночами нет.
II
Старик, старик,
Я знаю, не помогут
Лекарства,
Что приносят доктора,
Если опять пригрезилась
Дорога
И если ею
Бредишь до утра.
И снова
За Окой и Чертороем,
Клинком сверкая,
Уж в который раз,
Безбожно в бога,
В мать и в душу кроя,
Ты целишь в черный
И бровастый глаз.
И взгляд в упор —
Матерый и колючий.
Ты выпускаешь
В этот взгляд заряд.
И падает,
Всплеснув руками,
С кручи
Тот, кто ходил
В кулацких главарях.
И снова —
Наземь рыжие восходы.
И въелась в тело,
И ржавеет пыль.
И стонет под копытами
Ковыль.
И снова бой...
Нет. Здесь помочь
Не смогут
Умнейшие на свете
Доктора.
Если опять
Пригрезилась дорога.
И если ею
Бредишь до утра.
III
Ты сетуешь на память,
Что, как шхуна,
По руслу лет
Уносится назад,
Туда, где первой на селе
Коммуне
Бандиты одичавшие грозят...
Собрания,
агитки,
продотряды.
И протокол
В крови секретаря...
И пламень строк
В расстрелянной тетради:
«Горят над нами
Зори Октября».