– Если я буду утолщать узел бесконечности, делать его плотнее, я смогу переместиться, например, в Нью Йорк? Ведь если до Сиднея мне хватает две оплётки...
– Арженти, ты должен с осторожностью относиться к нитям Вселенной! – вдруг рявкнула Авала каким-то непохожим на себя, звериным, рыком. – Ты не готов ещё вернуться в Алатус!
– И слава богу... – он хмыкнул, – значит, до окончательно поехавшей крыши у меня есть время хотя бы составить завещание.
Авала смягчилась, замурлыкала заботливой матерью и напомнила про необходимость научиться находить затянувшиеся временем ямы в пространстве, сделанные кем-нибудь из предшественников Арженти.
– Давай, ты опишешь места, и я догадаюсь, где они находятся? – новый интеллектуальный квест не особо будоражил Тео, и он с удовольствием бы схитрил, чтобы сэкономить время.
Авала призадумалась:
– Я не знаю, какими путями ходил твой прадед Амидат, потому что свой путь прокладывала, не планируя. Но, знай, я попала в чью-то колею. Дракон, оставивший её, очевидно плёл нити в том месте несколько раз. Поэтому я побоялась, что нас быстро обнаружат, и сразу построила переход в новом направлении, восточном. Найдя этот коридор, ты тоже сможешь вернуться домой, но помни, о чём я тебе говорила.
– Что вы с отцом ушли из Драконовых Пещер, а там было много ликтусов, и возвращаться туда опасно... Да-да, помню.
Тео потянулся, распрямляя позвоночник. Своё личное время перед сном он потратил на рисунки в тетради, заполненной схемами буддийских узлов и их двойниками – магическими. Товарищи порой заглядывали через плечо, но Тао выглядел таким сосредоточенным, что вскоре все отстали.
– Сегодня не летаем, моа. Расскажешь, как почувствовать чужие портальные ямы, – он взял полотенце, туалетные принадлежности и отправился в туалетную комнату.
Надеялся, что под бормотание внутреннего голоса уснёт: слишком сюрреалистичная была информация от драконицы на этой неделе. В одном Авала была права безусловно – теперь, когда Арженти начал видеть направления нитей, ему обязательно нужна была практика. Естественно, ночная.
Неумолимо приближалась Рождественская неделя. Уже и Делфина позвонила, спрашивала, отпустят ли Тео домой на праздники. Он колебался недолго, рассеянно осматривая убранство кабинета настоятеля, в кабинете которого находился телефон с международной связью:
– Нет, мам, я не могу. В Шаолине не отмечают Рождества, а я живу по их законам. Возможно, на китайский новый год, если – я не спрашивал ещё об этом – другие тоже поедут домой... И ко мне приезжать не надо, как к маленькому. Хорошо?
Он бы с удовольствием слетал домой, хотя бы для того чтобы повидать друзей и искупаться по-настоящему, днём, а не ночью. И покачаться на тёплых волнах гавани... Но стоит ему хоть раз ночью оказаться на соседней улице или снова в постели мистера и миссис Степхенс, карьера шаолиньца закончится так же резко, как и началась. Делфина скажет, мол, не помогает этот ваш Шаолинь. Опять начнёт таскать по докторам и тоннами покупать лекарства... И Тео замучит, и вся семья будет страдать. Ко всему прочему, до Шаолиня у него один был голос в голове, а теперь три, и неизвестно, сколько ещё личностей в нём проявится.
– Ну, уж нет, – сказал сам себе Тео, – сиди тут, обойдёшься как-нибудь без рождественского пирога.
Так он выбросил лишние переживания из головы. Надеялся, что ухудшения в ментальном здоровье не слишком заметны: внешне Тео привык удерживать на лице маску невозмутимости, какая застыла на буддийских статуях.
Учитель, имея в виду физическую форму, часто повторял, что иногда и форма сосуда может повлиять на его содержимое. Похожим образом Тео однажды обнаружил в себе спокойствие, которое начинало разливаться внутри благодаря сосредоточению на внешней сдержанности.
Если раньше в нём всё клокотало, эмоции могли биться высокой волной о берег от неожиданных реплик Авалы, то теперь медитация помогала разрывать связи с голосами француза и Мэйли.
Те всегда начинали говорить неожиданно. Мэйли преимущественно во второй половине дня, француз – рано утром, воруя самые ценные минуты глубокого сна. С французом оказалось проще: Тео нащупывал ту самую якобы соединяющую нить, и придуманная связь обрывалась.