– Ты совсем придурок, Уайт? Или как тебя зовут на самом деле – Арженти, принц драконов? Ты до сих пор не можешь отличить сон от реальности?
*****
Небольшой зал кабаре-цирка Le Zebre de Belleville, что в одиннадцатом районе Парижа, был под завязку забит посетителями. Опоздавшие Мэй с Тео попали в разгар представления: свет был приглушён, а на сцене лицедействовал фокусник, показывая исчезновение и появление светящихся шаров.
Тео осмотрелся: свободных мест не было и даже в проходах между столиками, рассчитанными на четверых, сидели зрители. Удивительно, что опоздавших вообще пропустили, однако имя одного из актёров – Максимиллиана Трувэ – убедило охранников.
– Тео, сюда! – Мэй шёпотом его окликнула. Кто-то из обслуживающего персонала принёс им два стула и втиснул в свободное пространство.
Кое-как они уселись. Мэй, не теряя времени даром, сразу заказала пару коктейлей, чтобы отдышаться: пришлось поплутать по Парижу в поисках заведения, названного полчаса назад голосом Француза в голове Тео.
Уайт и не думал злиться на Мэй, когда она попыталась доказать ему реальность магии и его портального перемещения сначала на восемь тысяч километров, а спустя несколько минут – на семнадцать, до Парижа. Некая придуманная мать Авала столько лет кормила его этими сказками, так стоит ли раздражаться в последние минуты жизни, когда всё важное отступает перед неизбежностью ухода?
Подруга пыталась найти убедительное доказательство в реальности происходящего: вот Тео чувствует поцелуи, прикосновения, горячий кофе и даже пощёчину… Наконец, можно из ночного путешествия прихватить что-нибудь домой… Он сразу возразил:
– Никаких доказательств быть не может. Ты знаешь, сколько раз я приносил из своих так называемых реальных путешествий всякий мусор – ветки, камни, стаканчики, которые находил на пляже. Один раз утащил с Тайваня афишу. И знаешь что? Каждый раз, когда я просыпался – ни-че-го этого не было. Я даже резал себе руку, – Тео в доказательство поднял ладонь, поцарапанную торчащим камнем из скалы, – много раз. Но утром я видел одно и то же – своё тело, целое, без порезов и рисунков маркером…
Поэтому пусть Мэй не тратит волшебный сон на спорную ерунду, ведь ему этого хватило с лихвой за последний месяц: три голоса в голове выдержит не каждый.
Дотошная Мэйли сразу уцепилась за слово «француз», вытянула историю, связанную с его появлением, подумала ещё немного, разрешая себя гладить в недозволительных местах, а потом решительно остановила Тео:
– Как далеко ты можешь перемещаться? Что вообще ты умеешь?
– Что ты задумала?
– Свяжись со своим французом, спроси, где он. Я хочу его увидеть.
– Пф-р-р-р… Начинается… – то, чего он боялся, случилось: отдельные, не связанные глюки, стремились объединиться. О чём и сказал вслух.
Мэй посмеялась и пообещала не разговаривать с «несуществующим» Максом Трувэ, а только посмотреть его представление. Кто знает, может, во второй личности Тео, склонного к театру, находился особый ключ от двери с ответами.
Трувэ молниеносно отозвался, отчасти раздражённый, но и удивлённый проявленной инициативой Тео:
– Мы выступать через десять минут. Что ты хотеть, Тео Уйат?
Назвал адрес, начал объяснять, как найти, и внезапно отключился, резко распрощавшись:
– Нет время, я быть занят. Адьё!
Мэйли не захотела, чтобы Тео в своём одеянии монаха шагал по Парижу, центру европейской моды, и привлекал к себе внимание слишком самобытным видом.
– Если хочешь, мы проникнем в магазин мужской одежды, и я надену всё, что пожелаешь, – Тео посмеивался. Мэй была такая смешная, она горела жаждой приключений – в Париж, немедленно! Ведь она ни разу не была в Европе: «… А там на Рождество должно быть особенно красиво!»
Однако на провокационное предложение подруга скорчила суровую мордашку:
– Это я и боюсь, Тео Уйат! Попасться на краже – нет и ещё раз нет[2]. Я принесу тебе один сюртук дяди и его зимний плащ, надеюсь, он тебе подойдёт: на дяде он висит, как мешок, потому что купил в магазине. А вообще-то он всегда заказывает в ателье.
В одежде Чанга Тео выглядел как старший сын в большой семье, которому на обновки не хватало денег, Мэй поворчала что-то по этому поводу и смирилась. Опустошила свою копилку, забрав только доллары, и напоследок прихватила с собой фотоаппарат с мгновенной печатью, на кассете которого оставалось шесть листов. Мэй загадочно пообещала, что этого должно хватить.