На ночь установили дежурство – по пять человек с отряда, смена через каждые три часа. Первым на пост заступил Карен, с которым Тео страсть как хотел обсудить свои ощущения от увиденного: мёртвая деревня впервые донесла до сознания то, что до сих пор казалось мифическим – возможную смерть, кровопролитие и даже потерю друзей.
Но приказ есть приказ: Тео покрутился на подстеленном плаще, машинально сбивая мягкую травянистую землю под изгибы тела в ямки и бугорки, закрыл глаза, заставил себя думать только о родных, за которыми скучал, – и привычно, по-ратному, провалился в разрешённый капитаном сон.
Тео успел передать отцу те самые десять золотников, вернее, девять – столько ему присудил капитан, являвшийся для академистов «и ликтором, и Либерисом, и даже Алатусом, если понадобится». В день прощания отряды едва выехали из города, как вдруг кто-то издал тихий радостный возглас. Капитан отрицательно мотнул головой, но замедлил ход коня. Рядом с обученными новобранцами побежали их родные, наставляя, вручая узелки с прощальными съедобными и не только подарками, плача от нахлынувших чувств перед окончательной разлукой и страхом за жизнь своих детей и братьев.
Хирам в тот день был щемяще бледен и потерян. Тео впервые видел отца таким, и сам чуть было не заплакал. Отец совал в руки узелок с рубашкой, которую передала мать, бормотал про Уну и Дардена, передававших добрые пожелания.
Тео вернул узелок:
– Куда я её надену, отец? У меня всё есть. Пусть Дарден носит или, когда вернусь… Держи, отец, купи Унюшке что-нибудь хорошее от меня, – и в ладонь растерянного отца опустился небольшой мешочек с деньгами.
Наверняка отец домой приведёт жеребёнка – то-то будет радость малышке ухаживать за маленькой лошадью! И на еду останется… Но не успели обменяться всеми новостями – капитан пришпорил лошадь, давая понять, что время вышло. И родные остались позади, глотая пыль, поднятую отрядом в сто пятьдесят человек. Некоторое время Тео боялся смотреть по сторонам, у самого в носу щипало, а на глазах застыли слёзы, которые, слава Алатусу, товарищам не разглядеть из-за загнутых боковин шлема. Успокоившись, Тео повертел головой и заметил задумчивые, отстранённые, печальные и насмешливые лица – все по-разному переживали расставание со покойной и предсказуемой жизнью.
*****
В Шаолине по выходным крутили фильмы. Естественно, это были боевики про мастеров ушу: с Брюсом Ли, его сыном Джетом и восходящей звездой смешливым Джеки Чаном. Последний актёр нравился Тео больше других, возможно, потому что напоминал о Мэйли и Вилмере, любителях подурачиться. Тоска по оставленным друзьям набрала обороты примерно через месяц проживания в Шаолине, когда трудности стали отступать, язык потихоньку усваивался, тело привыкло к тренировкам и даже начало требовать дополнительной нагрузки. За всё это время от друзей пришло четыре письма, столько же отправилось в ответ. Причём три письма были от Вилмера, и только одно от Мэйли, хотя Тео думал, что девчонки любят их писать.
В третьем письме Вилмера молчание Мэйли объяснилось: друг поворчал насчёт нового увлечения подруги. Та начала официально дружить с неким Патриком, в принципе, парнем неплохим, но… Что-то тревожило Вилмера, и Тео подумал было, что друг влюбился в Мэй, хотя очкарик часто во всеуслышание повторял убеждение: сначала оглушительная карьера и только потом отношения, когда ему захочется пощекотать себе нервы девчачьими постановками.
Ну что ж, за Мэйли можно было порадоваться, и Тео решил, что в следующем письме поздравит её, только сначала дождётся письма. А если его не будет, то передаст через Вилмера. Возможно (Тео этого не исключал), Мэйли пыталась отношениями с новым бой-френдом убить чувства к Тео. Что ж, даже если это так, то она была права. И Тео тоже: расстояние разрушает отношения или охлаждает, как минимум.
Вместе с уверенностью, что он делает всё правильно, с успехами в самопознании и боевом искусстве, появилось кое-что, вызывающее тревогу. Виноват в этом был отчасти и голос Авалы, настаивавшей на обучении Тео так называемому «сбору магии» и «сознательному строительству порталов». За первые два месяца он во сне всего раз пять «похулиганил» – приходил в себя то на территории местного кладбища мастеров, у какой-нибудь пагоды, то на горе, предназначенной для медитации. Но не в постели чужой жены или девушки, слава буддам! За это его отчислили бы на следующий день.