В гостинице он забрал из салона все пакеты и понёс вперёд, не спрашивая о разрешении помогать или переложить на портера, словно делал это тысячу раз. Или как это делают заботливые супруги...
Они поднялись в номер, пакеты были небрежно, по указанию Эммы, сложены на столик, а затем она подвела гостя к стене, украшенной яркой цветной картиной, и встала чуть позади.
– М-м, – Тао, кажется, был немного разочарован, – это не совсем картина, миссис Томсон, скорее, извините, очередной предмет антуража для иностранцев. Это же обыкновенный Амитабха...
– Тот самый, которого вы все так часто упоминаете?
– Верно... И что вы хотите узнать, миссис Томсон?
– Я? – она рассеянно погладила себя по шее. – Ну, а что вообще всё это значит? Почему он на дереве, почему красный? И он сидит так высоко, выше гор, его почти касаются облака...
Тео громко сглотнул и с трудом произнёс:
– Здесь всё – сплошные символы... Красный он, потому что этот цвет символизирует закатное солнце, любовь, сострадание и эмоциональную энергию...
На последнем своём вопросе Эмма скользнула руками меж его и, обнимая торс, прижалась, положила голову на плечо юноше, для чего ей пришлось привстать на цыпочки.
– Любовь и сострадание... – задумчиво повторила она, возвращаясь на пятки и утыкаясь лицом в спину Тао.
– Что вы делаете, миссис Томсон? – подал дрогнувший голос юноша, попытался стряхнуть с себя чужие руки. Ему позволили это сделать и развернуться, но лишь для того, чтобы прижаться.
– О, малыш, ты сводишь меня с ума! – женщина воздела руки, обхватила пальцами лицо высокого Тео и яростно наклонила, прижимаясь к его губам своими широко раскрытыми.
Какой он был удивительный! Его губы до сих пор хранили вкус кофе... Монашек будто бы окаменел от неожиданности, но не предпринял попытку освободиться, позволил себя целовать и вдруг... поддался.
Это были совсем не робкие прикосновения новичка, Тао целовался так же безудержно, как и нападал на соперников во время показательного боя. У Эммы ноги ослабели, и она повисла на сильных руках парня, разрывая поцелуй и прижимаясь к его груди.
– Тао, я... хочу тебя! – рука в качестве доказательства серьёзности намерений опустилась вниз, нашла ответную реакцию, и Эмма задрала голову, томно прикрывая глаза. – Возьми меня, Тао, малыш!
Он шумно сглотнул, поднёс свои губы к её и, помедлив, тихо сказал:
– Вам нужно принять душ, миссис Томсон.
– Зови меня Эммой, Тао! – замотала она головой и прикусила губу – слишком близок был соблазн, но он дразнил, не давался в руки... не целовал. Может быть, она дурно пахла после улицы?
– Хорошо... Эмма... Иди в душ... я... присоединюсь...
И монах мягко сначала оттолкнул её, а затем повёл к двери в душевую:
– Иди...
Он был так молод и хорош! Его тело на порядок превосходило сухопарое мужа, а эта невинность во взгляде и одновременная твёрдость, отрешённость...
– Я буду ждать тебя! – видя, как он потянулся к пуговице на воротнике, она закусила губу и скрылась за дверью.
Приятные струи омыли тело, душистое мыло перебило все запахи, везде... Спустя время Эмме стало скучно, она позвала Тао – он не ответил. Обернувшись полотенцем, она вышла из душевой и поняла: монашек сбежал. Его чётки небрежно валялись на столике рядом с остальными покупками.
*****
Теперь, когда можно было спокойно поразмышлять над кое-какими эпизодами закончившегося странного дня, Тео потянулся, разваливаясь поудобнее. Авала сразу поинтересовалась, готов ли Арженти к тренировкам, и он отказался:
– Не сегодня, моа. Я должен обдумать случившееся и помедитировать.
“Прошлой ночью ты тоже отдыхал”, – напомнила Авала.