— Нет-нет, что вы! Нам было очень приятно с вами познакомиться, Хельга.
— Но… Вы, наверное, понимаете, что это такой шанс для Лолиты: наконец-то с Макаром она может начать новую жизнь, стать счастливой. Было бы очень плохо, если бы что-нибудь ей помешало…
Она смотрела прямо ему в глаза, и Степан Николаевич почувствовал, что у него неприятно засосало под ложечкой: глаза Хельги как будто пронизывали его, проникая куда-то в самую глубину души. Он не выдержал и отвел взор.
— Я не понимаю, о чем вы говорите…
Она помолчала, а затем довольно жестко произнесла:
— Я думаю, понимаете. Я все время наблюдала за вами, вы уж извините! Вы не можете даже просто посмотреть на нее… Вы должны уйти с дороги, Степан Николаевич! Вы не можете им мешать, не имеете права!.. Я прошу вас! Пожалуйста!
Он молчал, и она тоже не проронила больше ни слова.
Лишь у самого дома Парксов, когда Кравцов попытался услужливо помочь ей справиться с дверцей «Волги», она тихо сказала:
— Степан Николаевич, извините, я не буду больше об этом говорить, но все-таки прислушайтесь к моим словам. Я вас прошу.
Макар выпил, в нарушение всех своих правил, довольно много, а потому вел машину медленно и аккуратно.
Он отвез мать и сестру домой, а затем вместе с Лолитой они поехали к нему, в его маленькую квартирку.
Всю дорогу они молчали, и тишина в салоне автомобиля нарушалась только грохотом и звоном «Металлики» — из всего набора дисков Макар сегодня выбрал самое тяжелое, что только нашел…
IX
После того вечера в ресторане в душе Степана Николаевича что-то изменилось.
Он более не мог думать о Лолите как о любимой женщине. Он вообще не мог о ней спокойно думать. Иногда невзначай вспоминая ее голос и ее глаза, ее волосы и ямочки на щеках он вздрагивал и озирался — он чувствовал себя так, будто его вот-вот застанут за самым непристойным занятием, какое только может существовать.
Он теперь сам боялся и стеснялся своих мыслей. Он всячески избегал не только контактов с девушкой, но даже воспоминаний о ней.
Кравцов испытывал паталогическое чувство вины перед женой, сыном и дочерью. Теперь он рано возвращался с работы, не желая задерживаться ни под каким предлогом позже семи вечера. Он старательно и регулярно проверял уроки у Наташки, подолгу беседовал с ней вечерами о моде, о музыке, о мальчишках и о политике. Он сам искал домашнюю работу, с настойчивостью пытаясь помочь Светлане Васильевне в стирке, уборке и готовке. Вершиной его мучений в области кулинарии стал обгоревший и совершенно не поднявшийся кекс, который он попытался испечь как-то раз в субботу. После этого инцидента, кстати, Кравцов оставил все попытки улучшить свое кулинарное мастерство и занимался закупками в магазинах уже готовых продуктов, — тех, какие, на его взгляд, могли понравиться его девчонкам, Свете и Наташке.
Он все время думал о Макаре и с жадностью ловил каждую строчку, написанную им в его газете, радовался, когда оценки и прогнозы Макара совпадали с его собственными, и гордился, что его сын так успешно и быстро входит в лучшую когорту политических журналистов страны.
Вместе с тем самого Макара он почему-то избегал. Иногда по вечерам, после прочтения газет, ему до боли хотелось поговорить с сыном, но, набрав первые две-три цифры его домашнего номера, Кравцов в сомнении вешал трубку.
Он толком не понимал, что именно на него подействовало, но зато знал точно, что после того памятного вечера не мог более рассматривать Лолиту как объект своих сексуальных желаний. То ли вступило в силу внутреннее табу, которое не позволяло любить без пяти минут жену сына, то ли оказали эффект слова Хельги, то ли у него появился новый взгляд на Лолиту и ее поведение, но на тайных отношениях с девушкой Кравцов решил поставить крест.
Он долго думал, как лучше сообщить ей об этом. Каждое утро он просыпался и каждый вечер засыпал с мыслью о том, каким именно образом с честью для себя и без обиды для Лолиты выйти из игры.
А по ночам ему снилась улыбка Литы…
Дума, конечно же, учреждение крайне загадочное — и по логике своих действий и принимаемых решений, и по графику своей работы. Но такого поворота событий не мог предвидеть, кажется, даже наилучший из астрологов — в первую неделю сентября здание высшего законодательного собрания России опустело совершенно. Думцы, кто под каким-либо предлогом, а кто и без предлога, вдруг поголовно решили на всю катушку использовать дни уходящего лета и целыми косяками подались на юг, к морю, чтобы вкусить прелести бархатного сезона.
Работа в Думе стала. Не было и речи о проведении пленарных заседаний палат. Невозможно было качественно работать даже в комитетах и комиссиях. По коридорам огромного здания вяло бродили эксперты и помощники, референты и секретари, честно отрабатывающие свои оклады с положенных девяти утра до нормированных шести вечера.
Руководящие работники, вроде Кравцова, и немногие добросовестные депутаты старательно и настойчиво пытались выдержать какие-то графики работы — прохождения документов, выработки проектов, но, то и дело сталкиваясь с отсутствием нужного человека или с задержкой необходимой справки, быстро успокаивались, с радостью давая себе передышку в том бешеном темпе жизни, который задавала столь ответственная и сложная государственная служба.
Степан Николаевич не любил расслабляться. Но даже на него вдруг подействовала атмосфера сонного царства, царившая в последние дни в парламенте. Он внезапно почувствовал, что совершенно не страдает от отсутствия работы, и даже с радостью предавался временному ничегонеделанию, попивая кофе и покуривая в своем кабинете…
В тот день он с утра просмотрел свежую почту и пробежал по диагонали газеты, затем попробовал читать какую-то докладную записку, но это занятие очень быстро ему наскучило.
Часов в двенадцать он вызвал Машу, секретаря, и отпустил ее на обед, добавив, что до четырех она вряд ли ему понадобится. Затем спустился вниз, сел в машину и неторопливо закурил.
— Куда поедем, Степан Николаевич? Домой?
— Нет, Володя, домой мне совсем не хочется. Давай покатаемся немножко, проветримся. Что-то странное — сегодня совершенно не работается…
Водитель Кравцова ловко вырулил со стоянки и, зная любовь шефа к старой Москве, покатил к Садовому кольцу, чтобы проехаться вокруг центра.
Кравцов сидел, отвернувшись к открытому окну, и невидящим взглядом рассматривал прохожих и проезжающие мимо автомашины.
В который раз он думал об одном и том же — что сказать Лолите? Как оправдаться перед Макаром?
Более всего он боялся поторопиться, обидеть, оскорбить их, оттолкнуть от себя. Этого он допустить никак не мог.
И вдруг возникла простая и четкая мысль: «Ну, чего же ты боишься? Позвони, скажи ей как есть — и все! Она не должна обижаться, она поймет, ведь так будет лучше для всех, и для нее в первую очередь. Будь честным, и все образуется!»
Кравцову так понравилась эта идея, что он не захотел ждать больше ни минуты.
— Володя, давай найдем телефонную будку и затормозим. Мне надо сделать важный звонок.
Шофер Кравцова удивленно покосился на шефа, затем на аппарат связи, стоявший в машине, но, ничего не сказав, снизил скорость и через несколько мгновений высадил Степана Николаевича у таксофона.
Кравцов помнил телефон агентства «СтарЛат» наизусть.
— Алло? Агентство? Это, наверное, Вероника?.. Будьте добры, пригласите госпожу Паркс. Кравцов беспокоит.
Через секунду трубка ответила голосом Лолиты:
— Я слушаю. Это Степан Николаевич?
— Да, я. Лолита, не говори ничего. Я не хочу, чтобы ты как-нибудь мне возражала. Только выслушай…
Он помолчал, собираясь с силами и с мыслями, но тут же решительно и твердо заговорил:
— Лолита, послушай. Я должен отказаться от тебя. Я вынужден, обязан сделать это. Мне кажется, нет, я уверен, это будет правильный поступок — так будет лучше и для Макара, и для тебя. Мы оба знаем, что это правильно… Прости, Лита, — и Кравцов решительно повесил трубку, не дожидаясь ответа девушки.