«А ведь так хорошо было сидеть и ощущать, как она меня моет… Весь кайф испортила. Я так расслабился», — Яров посмотрел на Виви, которая с непроницаемым лицом сейчас тёрла икру ноги. «Но это ладно, переживу. А вот что беспокоит, так это её слова, что она неизбежно будет задавать вопросы… Бля… Ну зачем этой хернёй портить наши отношения?» — он скорчил недовольную гримасу, и в голову пришла идея, как попытаться выкрутиться из этого сразу и на будущее закрыть тему.
— А ты сама-то откровенна со мной? — сухо поинтересовался он. — Многое о себе рассказывала? Например, о том, что твой бывший муженёк до сих пор тебя достаёт? Не желаешь ведь делиться с другими своими неприятными событиями в жизни…
— Что? Откуда ты знаешь? — Виви моментально напряглась, забыв о мытье.
— А он приезжал ко мне в офис, — Яров решил рассказать часть правды. — Предлагал мне тебя уволить. Даже деньги сулил в виде компенсации.
— Ооо, какая сволочь, — Виви ощутила омерзение, услышав такое и испуганно посмотрела на боса. — А ты что?
— А что я? Послал его, — Яров безразлично пожал плечами и уже обвиняюще добавил: — Так как, ты откровенна со мной?
— Мои отношения с бывшим мужем — это личное, — пробормотала она.
— А моя жизнь в детдоме — тоже личное, — парировал он и замолчал.
«Всё, ясно. Ничего он не расскажет о себе», — осознала она и сникла. Настроение сразу упало и, покосившись на мужчину, она поняла — они всегда будут чужими и далёкими.
— Давай вторую ногу, — отчуждённо произнесла она, желая поскорее закончить с мытьём и выбраться из ванны. А когда Яров сделал, что она просит, принялась быстро её тереть мочалкой.
И мужчина сразу почувствовал, что отношение Виви изменилось. Она, всего час назад с жаром отдававшаяся ему, полчаса назад веселившая его, когда они ели и пять минут назад отчитывающая его и говорящая, что не собирается жалеть, сейчас выглядела отстранённой и равнодушной.
«А это неприятно», — констатировал он. «Такой я Виви видел два года подряд, и она меня устраивала. Но теперь зная, что там за этой стеной отчуждения — тёплая, добрая и такая желанная сейчас женщина, я хочу видеть именно ту Виви, а не ледышку с холодными глазами… Только вот, как её вернуть?.. Придётся рассказывать о себе?» — он поморщился от такой перспективы, но взвесив всё, со скрипом в сердце, вслух мрачно произнёс, когда она домыла его ногу и, похоже, собралась вставать из ванны:
— Виви, я на самом деле не знаю, что тебе рассказывать из жизни в детском доме. Это чужой для тебя мир, в котором многое может шокировать. Но что по стандартам детского дома — вполне естественно… Я уже говорил, что дети там, как волчата — никому не доверяют и рассчитывают на себя. Я был такой же, как все.
Виви, услышав сказанное, моментально воспряла духом, и осторожно подбирая слова, сказала:
— Яр, я приблизительно понимаю, какова жизнь в детдоме и хотела лишь узнать, например, как и когда ты там оказался. Или были ли у тебя друзья и поддерживаешь ли ты с ними отношения сейчас… Понимаешь? Не всё досконально. Я не требую выворачивать передо мной душу, — «по крайней мере, пока», — добавила она про себя. — Или, например, ещё — вспоминаешь кого-нибудь из воспитателей с теплом? — она решила пока остановиться с вопросами, надеясь потом задать следующие.
— Ну, хорошо, — он нехотя кивнул. — Насколько я знаю, мать сразу отказалась от меня в роддоме, поэтому только детдомовскую жизнь я и знал. И, кстати, на самом деле считаю, что это не такой уж плохой вариант. Тем, кто не знал семьи с рождения, легче привыкнуть к жизни в интернатах, чем тем, кто попал туда из-за лишения родителей прав на детей, или их смерти, или ещё чего-нибудь. Пожившие в семье чаще всего ломались морально, оказываясь в детдоме, чем те, кто всю жизнь там жил. Насчёт друзей… Не сказал бы, что был кто-то реально близкий, с которым бы меня связывала крепкая дружба. Я держался особняком или может правильнее, что от меня держались подальше. Дело в том, что я формально не подходил ни к одной группе детей. Ну, знаешь там, хулиганы, тихони, заучки и прочее. Учёба мне всегда давалась легко, и я практически был отличником. Но при этом не был заучкой или тихоней. Наоборот, чуть что я бросался в драку и порой проявлял такую агрессию, что воспитатели приходили в ужас. И был наглым, мог кого угодно обхамить… Короче, от меня шарахались все, а кто не шарахался — лебезили передо мной и пытались угодить, надеясь, что я в ответ буду их защищать от других агрессивных детей. Но такие подлизы не вызывали у меня тёплых эмоций, и поэтому сейчас я ни с кем из них не поддерживаю отношения. Да и, в общем-то, почти никого не осталось. Некоторых убили, некоторые сами пропали, кто-то в тюрьме, кто-то сильно пьёт… В общем, и взрослая жизнь оказалась у них не лучше, чем детская… Воспитатели? Нет, никого из них не вспоминаю с теплом. И, кстати, ты права — они меня помнят, и реально моё фото висит на доске почёта у них, как воспитанника, которым они могут гордиться, — он криво усмехнулся, и уже равнодушно добавил: — Ну и как одного из спонсоров детдома.