Нас усадили за спиной двух всадников, от которых тянуло смесью конского и человеческого пота, а заодно – кисловатым запахом горячего машинного масла. Причмокнув, наездник пустил лошадь шагом вниз по склону, который по мере нашего продвижения становился все более и более пологим.
Стойбище кечвегов открылось нашим взглядам внезапно, когда тропа, уже превратившаяся к тому времени в неширокую грунтовку, вильнула в сторону, обогнув распадок. Здесь было людно и шумно. Сновали туда-сюда перемазанные сажей и копотью люди, тащили тележки с железным ломом, вели под уздцы лошадей. Большие фургоны на паровом ходу, в которых, по-видимому, и скрывалось передвижное плавильное производство, грохотали, шипели и выпускали в небо густые облака пара. Из низких труб, напоминающих жерла вулканов, изрыгались клубы черного дыма и летели искры. Чуть поодаль всей этой адской кухни возвышались жилые шатры, собранные из отдельных секций и затянутые плотной тканью. Судя по их конструкции, разобрать такой шатер и собрать его на новом месте было делом нескольких десятков минут. Возле одного из подобных строений, самого крупного и располагавшегося в центре поселка, мы и остановились.
– Вы слезать! Быстро-быстро! – скомандовал привезший нас кечвег. Отогнув полог шатра, он заглянул внутрь, после чего подал знак рукой. Маячивший за моей спиной кочевник толкнул меня в спину.
Командор Синбай оказался щуплым и угловатым юношей, почти мальчишкой лет шестнадцати на вид. Когда мы вошли, он сидел, поджав ноги, на ковре, расстеленном на полу шатра, а перед ним стояла клетчатая доска с вполне земными на вид шахматами. В жилище витал легкий запах благовоний, напоминавший не то лавандовый оттенок индийских ароматических палочек, не то тяжелый церковный дух ладана. Командор поднял задумчивый взгляд, несколько минут молча рассматривал нас, не проронив ни слова. Смотрел он совершенно взрослыми, умными и немного усталыми глазами, после чего произнес на чистом русском языке:
– Мне сообщили, что вы напали на моих людей. Один убит, двое раненых, которые, возможно, не выживут.
– Боюсь, вас дезинформировали, – ответил я, не зная даже, как, согласно правилам местного этикета, следует обращаться к пареньку: не то «господин командор», не то, как принято при дворе, «ваше многовластие». – Всадники открыли огонь первыми, мы вынуждены были защищаться.
– Вы пересекли границу нашего поселения с оружием в руках. Здесь не слишком любят пограничников.
– Мы шли по своим делам и не знали, что поблизости находится ваш лагерь.
На всякий случай я решил промолчать о том, что мы и вовсе не имеем ни малейшего отношения к хеленгарской Пограничной страже – татуировки на наших запястьях красноречиво говорили сами за себя, а Корпус кое-где все еще считался по инерции заметной силой. Может быть, нас не убьют, опасаясь возмездия.
– Куда вы направляетесь? – продолжил допрос командор Синбай.
– В Поющий Лес, – ответила за меня Лора.
– У вас какие-то общие дела с вонгами? – удивленно приподнял бровь юный вождь кечвегов.
– Прошу прощения, командор, но это наше дело. Нам не хотелось бы обсуждать это.
Синбай снова умолк, будто бы взвешивая наш ответ, а потом вдруг резко сменил тему, кивнув в сторону шахматной доски:
– Играете?
Я отрицательно покачал головой. Дед был заядлым шахматистом и даже неоднократно пытался посвятить меня в это великое таинство, но дальше изучения названий фигур и общего принципа их перемещений по игровому полю дело не пошло. Потом дед умер, и шахматная доска обрела вечный покой на пыльной полке книжного шкафа, откуда я не доставал ее вот уже два десятка лет.
– Я играю, – неожиданно подала голос Лора, по-турецки уселась напротив юноши и ловко расставила фигуры в два ряда. Синбай, которому достались белые, пошел пешкой, передвинув ее через клетку.
– Вы прекрасно владеете русским языком, – осторожно заметила Лора, делая ответный ход.
– Отец научил. Он – уроженец Маранга, поэтому я как минимум наполовину ваш соотечественник. – Судя по интонации, командору не очень понравились подобные расспросы, и он поспешил направить беседу в иное русло: – Давно служите в Пограничной страже?
– С детства.
– В таком случае это не служба, а призвание. Я, видите ли, тоже правлю своим народом с детства, так сложилась жизнь. Непростая это работа.
В устах мальчишки эти слова звучали так, словно его детство уже давным-давно закончилось. Впрочем, это вполне могло быть истинной правдой.