Изображая Оррама, он повторил его слова в той же издевательной интонации:
– Оказывается, этот старичок Кымыш-дузчы в одиночестве ест сырые сливки и наслаждается жизнью. Ну да, человек знает себе цену, о здоровье своём печётся. А его сыновья якобы угощают тех, кто заходит к ним, изображают из себя хлебосольных, чтобы все вокруг знали об этом. «Люблю я сырые сливки со свежеиспечёной лепешкой», – говорят они. Можно подумать, как будто другим это не нравится, когда найдут. Вот ведь бесстыжие, знают, что говорить!»
Чувствовалось, что этот издевательский полушутливый рассказ на всех подействовал по-разному. Ахмет вспыхнул, вскочил с места, воскликнул: «Вот свинья!» Баллы внимательно смотрел на Оразгелди, ожидая его реакции. Сахетдурды, раздувая ноздри, хотел что-то сказать, но передумал, схватился за щёку, будто у него заболел зуб, и тоскливо молчал. Сидевшая у очага Джемал мама, близко к сердцу принимающая все разговоры о своей семье, не выдержала, вспыхнула, будто кто-то поднёс к её фитилю огонь. Кочергой вороша угли в очаге, она, даже зная, что женщине не стоит вмешиваться в разговоры мужчин, всё же не удержалась, заговорила возмущённо:
– Что, этим советам кроме моих сыновей не за кого больше взяться? Среди тех, кто стрелял в большевиков, родственников Кымыша не было, и среди басмачей их нет. Всю жизнь копаются в земле, трудятся, как проклятые. Можно подумать, сыновья Кымыша как будто жён башлыков соблазнили…
Потом сама же ответила на сказанные в сердцах собственные слова:
– На что моим сыновьям ваши безмозглые жёны, страшилки, у них вон какие свои красавицы жёны…
Вспышка Джемал мама вызвала на смущённых лицах, сидящих тёплые улыбки.
Все сидящие в доме считали Джемал маму матерью всех бяшбелаларов, а значит, и их матерью, относились к ней с огромной любовью и уважением. С того дня, как Кымыш ага взял на себя ответственность за всех бяшбелаларов, она была его верной помощницей. И с тех пор эти двое подставляли плечо тем, кто нуждался в помощи, искали и находили заблудших и возвращали в свой стан, давали им кров и еду, помогали завести семью. Вот и те, кто сейчас находился в доме, были вскормлены у миски с молоком Джемал мама, те, кого она вывела в люди наравне со своими детьми. И до сих пор дети из бедных семей бяшбелаларов поутру, кто самостоятельно, а кто и с младшим братом-сестрой на горбу, стекались к дому Джемал мама, где для них с вечера была заготовлена еда: в миску с молоком подсохшая лепешка, а рядом миска со сливками. Вдоволь наевшись, дети расходились по домам, всю дорогу вспоминая вкусное угощение бабушки Джемал. Все эти годы, с любовью обслуживая бяшбелаларов, Джемал мама потихоньку старела. Мать гордилась тем, что почитание, с которым относились к её состарившемуся мужу, постепенно переходит к их старшему сыну Оразгелди, а женские заботы взяла на себя его жена.
Когда к её мужу и сыну приходили за советом, она никогда не уходила в сторону, не говорила, что женщине нечего делать среди мужиков. Сидела у очага, подавала мужчинам еду и чай, внимательно прислушиваясь к их разговорам.
Кымыш-дузчы, после этого недовольный тем, что его жена вмешивается в разговор мужчин, покосился в её сторону, взглядом давая понять, что негоже ей так вести себя. А затем, предупреждая новый всплеск её эмоций, воскликнул требовательно: «Женщина!», указывая ей на её место.
Обычно Джемал мама сдержанна, завести её не так-то просто, но в этот раз она не сдержалась, вспыхнула. А вообще она никогда не оставляла без ответа разговоры, наводящие тень на плетень её дома. Однако сегодня она не могла промолчать, слишком несправедливыми показались ей приведённые слова, поэтому тот, кто произнёс их, становился похожим на вышедшего на охоту волка, а Джемал мама превращалась в быка, рогами вперёд пошедшего на врага, чтобы защитить своего телёнка. Поскольку такой характер был присущ многим женщинам, вспышка Джемал мама мало кого удивила.
– Да он же по происхождение из рабов, откуда ему знать такие вещи? – Баллы как ни в чём не бывало продолжил перебитый разговор.
– Кишка тонка, – одобрил его слова Махы, ладонью оттирая выступивший пот со лба. Ахмет забун тоже хотел что-то сказать, но, подняв голову, заметил на лице Оразгелди улыбку, когда речь зашла об Оррам куле.
– Оразгелди акга, отчего ты улыбаешься?
– А что же ещё нам остается, кроме улыбки, когда видишь, как быстро меняются люди.
– Что, нам и в самом деле ничего другого не остаётся? – подвергая сомнению слова Оразгелди, наконец, произнёс Ахмет, про себя же подумал: «Всё же должен быть какой-то иной выход из создавшегося этого положения».