Паучина свернул в узкий проулок и остановил машину перед некогда весьма дорогим многоквартирным домом с окнами от самой земли. Проем среднего окна целиком занимал лист некрашеной фанеры, испещренный причудливыми кружевами каракулей — в основном именами и непристойностями, многие с ошибками в правописании.
— Местечко не ахти, — сразу предвосхитил комментарии Паучина, — зато сам здесь себе голова, и все по хрену. Здание принадлежит хозяевам, на которых я работаю. По бумагам я числюсь как управляющий — то есть, за мной первый этаж и тот, что сразу над ним. Второй отведен пихалам под игры, ворованное барахлишко, всякое такое. Так что этаж, понимаешь, работает на меня. Остальные конторы наверху — по большей части шлюхам.
Ховик цепко оглядел обочину, — пусто, лишь «Шевроле» да старый железнодорожный вагон, разобранный на доски и брошенный догнивать; на ржавеющие останки мочился шелудивый пес.
— А мотоцикла у тебя уже нет, Паучина?
— Дураком прикидываешься? Видно, и в самом деле давно тебя не было. Да сейчас — об заклад можно побиться — на целый Окленд уже и сотни нормальных мотоциклов не наберется, если не считать полицейских громил, остались лишь мопедики-бздюльки с мотороллерами. У нас же теперь на все закон: по таким-то улицам, если нет страховки, не езди, а страховка такая лишь толстосуму гребаному по карману. Проверок всяких просто уйма; и самопал соорудить себе нельзя: на все, что чуть больше пятисот кубиков, надо особое разрешение — значит, на любом из «Харлей Дэвидсон» уже ставь крест. И за шум тебя штрафуют, и за все что ни попадя — что хотят, то и творят. Бензин по талонам тоже получаешь в обрез. Я знаю пару мужиков, держат с той еще поры свои машины прямо у себя в комнате — просто так, любоваться и вспоминать. Но чтобы как мы в свое время рассекали на приволье, это уже в прошлом. К тому же все одно, — обреченно вздохнул Паучина, — все старые места сходок теперь под запретом, ты, наверное, слыхал.
Ховик следом за Паучиной вошел в переднюю и огляделся. По городским меркам гостиная была просторная, с длинной низкой тахтой у противоположной стены и выцветшим ковриком посередине. На этажерке возле лестницы размещалась на удивление богатая стереосистема — не иначе, в розыске; колонки развешаны по стенам, провода небрежно стелятся по полу. Одну стену чуть не наполовину занимал плакат: фотография бригады мотоциклистов возле огромного мотоциклета, у каждою лица были расписаны фломастером.
На тахте, уставясь в потолок, вольготно лежала молочнобледная рыжеволосая деваха с огромным бюстом. Кроме наушников, на ней ничего не было. Пелена от марихуаны стелилась такая, что хоть топор вешай.
— Черт побери, Мэри Джейн, — сердито прикрикнул Паучина, — ты хоть когда-нибудь бываешь одетой? Это вот Мэри Джейн, — указал он Ховику. — По крайней мере, так она себя называет. Мэри Джейн, прикройся чем-нибудь, пока я не пнул тебя в задницу!
Мэри Джейн хихикнула и неспешно поднялась, чуть при этом качнувшись взад-вперед; прикрыться при этом она даже не попыталась. От Ховика не ушло, что наушники ни к чему не подсоединены, даром что деваха ритмично прищелкивает пальцами в такт воображаемой мелодии. Ошарабанена, видно, до звона в ушах; но, черт возьми, что за сиськи!
Когда та плавно двинулась вверх по лестнице (Ховик с нескрываемым интересом поглядывал на большую белую задницу), Паучина проорал ей вслед:
— Этого мужика ты не видела!
Кивком указав Ховику на тахту, Паучина плюхнулся в продавленное кресло.
— Так что видишь, Фрэнк, живу ничего себе. Не так здорово, как в былые времена, но опять же, прямо сказать, былые времена так или иначе для всех нас прошли. Надо приспосабливаться.
— Из прежней стаи кто-нибудь уцелел?
Ховик с рэкетом никогда не вязался, он вообще никогда не состоял ни в какой группировке, если не считать морской пехоты. Но Паучина невесть почему всегда лип к нему в друзья.
— Знаешь, да. Трек с Буйволом, и, пожалуй, Большой Дик шарятся где-то в округе. Стройняк с месяц назад угодил за «травку».
— У них теперь что, с «травой» строго?
— Е-мое, а то раньше не было? Хотя одно время «травку» было разрешили, удавалось кой-какой муры добыть по бумаге от врача, но знаешь ведь, как оно пошло, когда эта шваль взяла свое.