— Открываю Национальный Долг.
— Настоящий или официальный?
— У нас здесь кого только нет, — продолжал Джо Джек. — Я и еще несколько индейцев, Сонни со своими несколькими братанами, пара закоренелых маоистов; черт, на той неделе заполучили даже одного свидетеля Иеговы. Временами проплывают те, кто уклоняется от армейской службы, дезертиры по одному или по двое; из женщин в основном те, кто попал в черный список из-за того, что где-нибудь их старик набедокурил. Сейчас нас где-то за тридцать, плюс ты и та крошка, что ты привел, и думается мне, это уже и так под завязку.
Ховик кивнул.
— Слушай, Джо Джек, ты знаешь что-нибудь про Лагерь 351?
— Только те же истории, что и все знают, — ответил Джо Джек с несколько растерянным выражением. — Я даже слышал, люди говорили, что такого на самом деле нет, но это, конечно же, херня, ведь заключенных куда-то отправляют. А что?
— Да так, знаешь, просто пытаюсь прикинуть, от чего я вовремя ушел.
На уме у него было кое-что еще, только не хотелось говорить о том Джо Джеку.
— Парни, кончайте со своим классовым братством, — подал голос Сонни, — играть давайте.
Ховик размышлял, как же там сейчас Дэвид Грин. Жалко растяпу; наверно ведь сопротивлялся изо всех сил, хотя и без привычки к такого рода вещам. А эта Джудит? Черт побери, великолепная женщина у них, и как ждет все это время — тут и гадать нечего, козел этот Костелло: все время так и норовит запустить ей лапу под юбку, а она не дает, потому он и лютует, — хотя непонятно, когда выйдет Грин, если это вообще ему удастся. Не то что некоторые — знаем мы таких — которые только успевают ноги раздвигать, пока старик ее мается в ожидании суда. Почему, черт возьми, спросил у себя Ховик, именно таким выпадает по жизни сплошное дерьмо, а всякие потсы, вроде Паучины, гуляют на воле? Ховик прикинул возможность вырваться как-нибудь ночью в Сан-Франциско и кончить Паучину.
— Ставлю дюжину кассет натура-альной порну-ухи, колумбийской, — протянул малыш-мексиканец.
— Куда тут у вас мужики ходят? — спросил Ховик.
Несколько пальцев дружно ткнуло в нужном направлении.
— Через заднюю дверь, и осторожно со светом. Тропка направо от большого валуна.
Снаружи набирал силу ветер.
Дэвид
Дэвида Грина допрашивали в специальной комнате при районном отделе Управления в Сан-Франциско. Никакой камеры пыток или скрытого подвала; просто чистая, хорошо освещенная комната со стенами из белой плитки плюс кое-какие приспособления. Внешне в ней просматривалось сходство со смотровым кабинетом врача.
Его не били, не терзали. Боль чувствовалась единственно тогда, когда вводили иглу шприца. На него даже не кричали. Напротив, голоса у допрашивающих были неизменно тихие, теплые, дружеские, полные понимания и сочувствия.
Времени на все ушло немного. Обычно чуть дольше, потому что надо задействовать определенные детали: лучи стробоскопа, например, и повторяющийся электрозуммер, который необходимо настроить на точную частоту, чтобы он как можно четче воздействовал на нервную систему личности; должны также варьироваться определенные дозы наркотика. Однако Дэвид Грин подвергался этой процедуре уже второй раз, поэтому вся информация была уже записана, надо было только справиться в ФЕДКОМе.
Процесс шел действенно, как всегда. Дэвид отвечал на вопросы, не в силах уже упорствовать, и если ответы временами звучали невнятно или недоходчиво, его все равно понимали — допрос вели специалисты. Вопросы записывались и передавались в соответствующие ведомства и в ФЕДКОМ, который пополнял информацию соответствующих разделов.
Когда с этой частью было кончено, Дэвида в сопровождении пары вооруженных охранников посадили в небольшой черный фургон и отправили в Лагерь 351. Ноги на этот раз забрали в привинченные к полу фургона колодки, и двери не открывали до прибытия в конечный пункт. Нельзя сказать, что Дэвид пытался бежать или сопротивляться — на этот раз рассудок его после допроса все еще был замутнен и рассеян, рефлексы и реакция слабые, поэтому основную часть поездки он лишь смутно представлял, куда едет и что происходит вокруг.
Временами, когда рассудок более или менее прояснялся, он пытался вспомнить, что отвечал. Одним серьезным ограничением в технике допроса было то, что испытуемый, будучи неспособен лгать или молчать, мог в то же время отвечать лишь на самые простейшие, конкретным образом поставленные вопросы; внимание его рассеивалось так, что он не мог развивать сложные мысли или по своей воле излагать детали. Следовательно, необходимо было знать, какие задавать вопросы. Сам же Дэвид ни в какую не мог припомнить, что именно у него спрашивали. Помнился единственно перемежавшийся свет, странный ритмический рисунок звуков, подобных органу, и тихий, настойчивый голос в самые уши. Он попытался воспроизвести, что этот голос говорил, и сразу все расплылось, в голове поехало, поднялась глухая ломота. Дошло: наверное, дали постгипнотическую установку, чтобы невозможно было что-либо вспомнить.