Катастрофа. Правильно. Должно быть, люди ищут пропавший поезд с пассажирами.
— Нам надо вернуться до того, как Мэйлия решит сбежать, — сказал аргонавт, выпуская ее руку.
Мэйлия. Одним предложением он напомнил ей, что они здесь делают. И желание Скайлы попросить его вновь до нее дотронуться исчезло, как луна за горами.
Вдвоем они дошли до кромки леса и встали на рельсы. Позади обломков поезда припарковалась техника. Спасатели перемещали выживших в безопасное место. Но не эта деятельность привлекла внимание Скайлы, а женщина, неподвижно, как камень, стоявшая в хвосте поезда: рука согнута на поясе, глаза смотрят прямо на них. Именно ее Скайла вроде как защищала, чтобы иметь возможность поучаствовать в этом маленьком приключении. Именно ее так охранял Орфей.
— Ну, по крайней мере, она не сбежала, — сказал аргонавт, направляясь к Мэйлии.
— Да, — пробормотала Скайла, идя следом. — Мы прямо везунчики.
***
Город Грехов оправдывал свое название всеми возможными способами.
С балкона покоев Аталанты Грифон через каменную балюстраду смотрел на море разврата.
В центре площади фонтаны извергали кроваво-красную воду, в ушах аргонавта звенели похотливые стоны. Обнаженные тела занимали скамьи вокруг фонтана, подобно изголодавшимся по крови демонам. Некоторые лежали парами, но большинство предавались сексуальным утехам по трое-четверо на виду у всех желающих. Приглашая всех, кто хотел присоединиться.
Здесь, в Городе грехов, происходило все. Оргии, азартные игры, гулянки, недоступные в реальном мире. Здесь существовало все, что только можно вообразить. Титаны создали мир разгула слаще, чем Вегас. Удовольствие, потворство капризам, отсутствие любых ограничений — все это притягивало жителей и предотвращало их попытки уйти так же, как вечность назад цветки лотоса удерживали Одиссея и его команду, вставших на якорь у острова вблизи берегов Северной Африки. И единственное, чего требовали титаны в обмен на это полное удовольствия бегство от мук Тартара — полная и безоговорочная преданность. Крон верил, что однажды освободится из тюрьмы, в которую его заключили сыновья. Каждая душа, украденная им у Аида, превращалась в солдата, призванного служить в его армии, когда он наконец выйдет на свободу.
— Увидел что-то приятное, дулас?
При появлении Аталанты желудок Грифона сжался.
Арголеец не слышал, как она вошла в комнату, но ожидал этого. Богиня словно всегда знала, где он находится.
Ее горячее дыхание омыло его затылок, вызывая мурашки по спине. Она была чуть выше и в тысячу раз могущественнее. Как дулас, Грифон был обязан выполнять ее волю. С начала их пребывания в Городе греха и до сих пор эта воля состояла в сидении у ее ног, в беготне по ее поручениям по вонючим улицам, в уклонении от опасностей города Крона, дабы принести все, что она пожелает. А иногда, пусть Грифон это и ненавидел, ему приходилось обслуживать ее гостей и позволять им ругать и оскорблять его. Бывший воин не гордился своим положением. Исполнение чужих приказов унижало. Осознание, что его жизнь принадлежит другим, давило. Но это было лучше, чем муки Тартара. В миллион раз лучше.
Какой-то потаенный инстинкт призывал бороться, но Грифон его игнорировал. Хотя, когда Аталанта провела ладонью по обнаженной спине аргонавта и склонилась ниже к уху, он занервничал.
— Мне нравится на тебя смотреть, дулас. Ты превосходный экземпляр.
Беспокойство многократно усилилось. И худшая из пыток, еще не воплощенная, но, похоже, ожидавшая за следующим поворотом, наполнила его мысли.
Это не ты.
Он тяжело сглотнул, стараясь не отпрянуть от ее прикосновения.
Нельзя взбесить Аталанту каким-то поступком. Но глядя на черные горы и туманное красное небо вдалеке, Грифон не вполне понимал себя.
Он был уверен, что некогда, до мук Тартара, он был кем-то. И частью чего-то. Правда, он не знал, чего именно. И кто может по нему скучать в эту минуту. Но был уверен в одном: когда-то он был другим.
— Что такое? — спросила Аталанта, становясь перед ним. Грифон не заметил, когда она перестала поглаживать его спину, но сейчас ее ладони обхватили его лицо, приближая к своему.
Она была красива. Даже он не мог этого отрицать. Фарфоровая кожа, большие ониксовые глаза, черные волосы, шелковистые, как самая нежная ткань. И тело лучше, чем у любой сирены. Но при этом дьявольская душа. И глаза пустые, как его собственные. И пусть он навечно обречен быть ее дуласом, он никогда об этом не забывал. Ни на мгновение.
— Ничего, — выдавил Грифон.