Такие же, чуть меньшие пр размеру, афишки зазывали рабочих и на мыловаренный завод, как будто оба эти завода опасались, что не найдутся рабочие руки, которых теперь в Лутоне было больше, чем когда-либо.
Не кто Иной, как Павел Лутонин, придумал и подготовил черновички афишек и попросил Колесова отредактировать их набело. Тот, сделав вид, что ему непонятна подоплека этой затеи, сказал:
— Ты молодец, Павел. Эти объявления привлекут к нам новых рабочих, и мы сумеем отобрать из них лучших мастеров. Очень разумно. Очень, очень!
Бывавший запросто у Кати Иртеговой вместе со своей жизнерадостной женой, тоже Катей, Анатоль Мерцалов заметил об афишках:
— Трудно представить себе более умные и безгрешные прокламации, призывающие к забастовке рабочих завода Коробцовой-Лапшиной.
Катя весело заспорила:
— Анатолий Петрович, так можно и в крестном ходе увидеть демонстрацию. Можно заподозрить и Христа в распространении демократических идей, а вас — в попустительстве.
— Нет, Екатерина Алексеевна, я далек от того, к чему, как вам кажется, должен быть близок. Но разве мне запрещено думать, оценивать и делиться своими суждениями? Кроме всего, я хотя и вынужденный, но житель Тихой Лутони. И мне, как жителю, не безразлично было узнать, что рабочие завода графини потребовали у Столля восьмичасовой рабочий день. До этого они просили снизить его на час. Как на вашем мыловаренном. Они хотят надбавки по двадцать копеек на рубль.
— Этого нет в афишках товарищества.
— Но там названы цифры заработка, и самая меньшая из них превышает большую, получаемую рабочим на заводе графини.
Катя по-прежнему весело полемизировала:
— Наверно, и я поступаю опрометчиво, платя кучеру и кухарке намного больше, чем все. В Лутоне могут забастовать все кучера и кухарки. Я подаю плохой пример…
В этот вечер шутливой болтовни Мерцалов почему-то нашел нужным сообщить Кате, где-то между фраз, о том, что уездное начальство, побаиваясь, что готовящаяся забастовка может перейти в бунт, расквартировало в окрестных деревнях кавалерийскую сотню.
— Для этого есть некоторые основания. Дело в том, что появилась вторая прокламация, призывающая действовать решительнее. Но я думаю, что уездному начальству не следовало подливать масла в огонь и не мешать коробцовским рабочим выяснять свои материальные отношения с графиней. Появление сотни кавалеристов может стать провокационным, о чем я имел честь предупредить ротмистра этой сотни. Но я полагаю, что все обойдется мирно. Графиня продаст свой завод Стрехову, а тот пойдет на уступки рабочим, пообещает им кучу благ, а затем обманет и вызовет этим новую забастовку, которая неизбежно перейдет в бунт обоих заводов: Лутонинского и Векшенского. Но сейчас этого не случится… Поэтому поговорим о процветании вашей изумительной школы, Екатерина Алексеевна.
Слушая Анатоля, Катя опять не могла понять, сочувствует ли он забастовке, стоя на стороне рабочих, или только притворяется и хочет что-то узнать. Его снова можно было принять и за искусного ловца, и за человека, сочувствующего революции, но боящегося признаться в этом. Но кем бы он ни был, его нужно принимать, разговаривать с ним, прислушиваться к сказанному им между слов. А между слов он не сочувствовал Столлю и считал его главным виновником упадка завода.
Странным казался Мерцалов и Колесову, особенно после неожиданного приезда в Лутоню Олимпия Ягилева, который в Петербурге в числе четырех избежал ареста членов тайного кружка «Освобождение». Олимпий Яги-лев объяснил свой приезд тем, что, прочитав в газетах об успехах нового кооперативного тележного товарищества, ринулся повидаться с его создателем, старым другом Петечкой, и попробовать предложить свои инженерные услуги. Ягилев привез пачку разрозненных номеров газеты «Искра», связку нелегальных брошюр.
— Здесь есть отличные сочинения!
Насторожившийся Колесов ответил резко:
— Спасибо, Олик. Я этих книг не чтец. Отсек очарованье чар ниспроверженья. Выжег в себе заблуждения революционного переустройства жизни. Верю только в эволюцию разумности реформ царя. И тебе советую меньше «искрить» и рисковать собой. То, что ты сказал, я, Олик, не слыхал. А что касается работы на тележном, ее скоро не будет и для меня. Извини, к себе не приглашаю. У меня отец слуга царя и бога.
Через несколько дней Колесова спросил Анатоль о приходившем к нему Ягилеве:
— Что это за личность? Он исповедовал меня, спрашивал о вас, и спрашивал искусно. Кто он?
Колесов ответил прямо:
— Наверно, провокатор, Анатолий Петрович. Но мне-то что?
— И мне так показалось, — согласился Мерцалов, — хотя и слишком просто скомпонован для этой тонкой и серьезной роли.
Вот и пойми, кто и как скомпонован и в какой роли выступает.
Не все безоблачно и безмятежно на душе и в жизни Пети Колесова.
XXVI
Не из тучи гром — забастовали рабочие жуланкип-ских мастерских. Они не вышли на работу — и все. На воротах мастерских Парамон Антонович прочел написанное мелом: «Восемь часов при том же заработке».
Велев сыну стереть мокрой тряпкой требования рабочих, Жуланкин побежал к «вриду». Мерцалов очень внимательно выслушал его и посочувствовал:
— Ай-ай, господин Жуланкин, как вы удручили меня, я не знаю, что предпринять.
— Вернуть иродов, — потребовал он.
— Вернуть? Но, простите, Парамон… кажется, не ошибаюсь?.. Антонович. Они же не ваши крепостные… После реформы тысяча восемьсот шестьдесят первого года…
— Знаю я эту реформу. А совесть? Они же нанятые! Я их кормлю.
— Не кормите. Проголодаются и придут.
— А если не проголодаются? Их, говорят, немец на мыловаренный берет! Это же почти что в харю плюнуть… Кузнеца к мылу приставить? За рупь-целковый свои мастеровые руки перепродать?
— Это невероятно, — вторил Мерцалов. — Кузнец — и вдруг… Я понимаю, если бы кузнец стал тачать сапоги, это хотя и смешно, но ближе… Нельзя позволить перепродать им свои руки. Их нужно немедленно перекупить за два рубля и оставить немчуру с носом. Да-да, и сказать ему: «Немец-перец-колбаса съел теленка без хвоста», — или что-нибудь еще остроумнее…
— Господин «безмундирный врид», мне не до смеха.
— И мне, признаться, не до него, но вежливость прежде всего. Я обязан быть внимательным и участливым. Давайте разберем, Парамон… Парамон…
— Антонович, — зло подсказал Жуланкин.
— Совершенно верно. Благодарю вас. Так много имен, которые нужно помнить. Например, Колесов… Так и не могу заучить, Денисович он, или Демидович, или Столль Юрий Викторович, или Виктор Юрьевич… Просто какая-то чехарда. Да-а. Мы остановились на руках. Кому принадлежат руки, которые перепродали ваши кузнецы?
— У каждого свои.
— Вот в этом и дело, Парамон Антонович. И если эти руки мои, я вправе распорядиться ими. Если кузнецы что-то украли своими руками, я ваш покорный слуга, — поклонился Анатоль. — Если они оскорбили кого-то действием, я ударю по ним. Если они, наконец, написали на заборе непристойное, в моей власти наказать их. А заставить ковать или что-то там такое… я не имею права. Это может сделать только один господин. Господин, как вы изволили выразиться, «рупь-целковый». С ним и прошу покорнейше иметь дело.
— А ежели ж, — Жуланкин вынул заранее приготовленную сторублевую ассигнацию, — предложу вам еще?
Мерцалов едва сдержал себя.
— Сколько вам сдачи? И по какому месту, господин купец?
Жуланкин опешил. Перед ним стоял человек, чем-то похожий на Колесова. На его гладком, хорошо выбритом лице проступили розовые пятна. В его синих глазах была решимость. Он мог ударить. Поспешно схватив со стола свою сотенную, Жуланкин рысцой выбежал из кабинета Мерцалова.
«Мало дал, — подумал Жуланкин в сенях мрачного дома. — Его перекупило товарищество», — решил он на улице и направился к Столлю — как быть?