XXXV
В каждом доме были прочитаны условия выкупа завода в рассрочку. Готовилось небывалое. Против одной подписи продающей завод будет более тысячи имен покупающих завод.
Петя ликовал! Катя, счастливая его счастьем, почувствовала, что ее любовь к нему сублимируется в большую радость всех, и ее нравственность не позволяла отвлекать Петю от самого теперь дорогого для него и уводить в мир личного счастья.
Сначала было намечено от каждых десяти рабочих избрать по одному и выборным собраться в доме общества трезвости, но Колесов находил, что каждый не через посредников, а лично должен узнать, каким должно быть предприятие, принадлежащее работающим на нем.
Трижды в эти дни Лутонин и Саночкин собирали свою небольшую организацию. Выкуп завода одних настораживал, другие находили его во всех случаях делом беспроигрышным. Чувствовалась близость революционных событий. Тогда завод без выкупа перейдет лутонинским рабочим.
— На худой конец, — говорил Павел Лутонин, — есть надежда на Иртегову. У нее найдутся деньги на первый взнос, и она не откажет в помощи. Конечно, — рассуждал он, — на каком-то повороте жизни она может изменить своим добродетелям, но и в этом случае наши рабочие останутся, что называется, «при своих».
— Ив самом деле, — поддержал его Саночкин, — мы не должны отказываться от того, что само идет в руки. Колесовская «утопь» хотя и болотная топь, но в данном случае он льет воду на нашу мельницу. Завод будет работать, а потом увидим, что и к чему.
Матвея Ельникова было решено выдвинуть в правление завода.
— Этот пройдет большинством голосов, — утверждал Лутонин. — Через него уже делались дела. Через него можно действовать и теперь.
Колесову при встрече Лутонин посоветовал:
— Не надевай, Петя, управительский хомут. Тебе лучше инженерить.
Колесов вполне оценил совет друга.
Как ни мала была подпольная партийная организация Лутони, но ее влияние становилось заметным.
Был назначен общий сход в заводе.
Рабочие собрались празднично. Через мастеров было сделано строгое предупреждение, чтобы не было и одного подвыпившего, и если таковой окажется, то его удалят, без вмешательства полиции, сами рабочие.
Близилась торжественная минута начала учредительного схода. Веером разложены бревна, на них вершковые доски для сидения.
Сход открыл Матвей Ельников. Он в солдатском мундире и при крестах. За тесовым, наскоро сколоченным столом депутаты, приходившие к Коробцовой, и мастера. Там же Мерцалов и волостное правление.
День обещал быть ясным. Безветренная погода позволяла слышать каждое слово Матвея Кондратьевича.
— По желанию рабочих нашего завода и по своему разумению я призвал Петра Демидовича Колесова быть над нами главным, ему и слово.
Рабочие, поднявшись с мест, громко хлопали, пока Колесов шел из заднего ряда к помосту, с которого ему надлежало держать речь. Он был в легких сапогах, в синей куртке, какую носил теперь повседневно. И только форменная фуражка показывала, что Колесов инженер. Дав утихнуть и усесться собравшимся, он, не прибегая к торжественной велеречивости, хотя все в нем клокотало, радовалось и требовало громких слов и красноречивых призывов, сказал:
— Я согласился быть вашим приказчиком и слугой, — поклонился он рабочим. — Я отказался от высокого содержания, которое получал господин Столль. С меня хватит и половины предложенного мне.
Шумное оживление повторилось.
— Рано радоваться и шуметь, господа рабочие, пайщики будущего трудового товарищества. Мы покупаем старый завод за немалую цену, но цену приемлемую потому, что ее сиятельство графиня Коробцова-Лапшнна предоставляет нам льготную рассрочку на десять лет. Теперь от вас и только от вас зависит, будет ли завод прибыльным. Ваше право, господа, решать, кого принять на завод из уволенных рабочих, кому, за что и сколько платить, какую продолжительность рабочего дня установить.
— Восемь! — послышался звонкий голос.
— Может быть, и семь, — ответил Колесов. — Может быть, и шесть, а то и четыре. Решаете вы. Если вам угодно знать мое мнение, то в этот первый, трудный год мы едва ли сможем убавить рабочий день и на полчаса. Это мое мнение. Поэтому подумайте до того, как подписывать договор на выкуп завода.
Оживление сменилось тишиной.
— Я, ваш слуга и приказчик, отказываюсь принимать и увольнять рабочих. Вы сами сегодня изберете комитет по найму и увольнению рабочих. А комитет поименно решит, кого принять на завод. Я сделаю все, чтобы не оказалось в Лутоне ни одного рабочего за оградой завода. Но я не могу сделать больше моих сил. В этот первый месяц возобновления работы из тысячи двухсот сорока трех рабочих можно занять не более семисот человек.
Стало еще тише.
— Завод нужно лечить. Завод нужно привести хотя бы в пригодный для работы вид. И первый месяц будет ремонтным, убыточным месяцем. Подумайте, господа, перед тем, как подписывать договор на выкуп.
— А как, Петр Демидович, — спросил громко Матвей Ельников, — жить тем, которые не попадут на завод?
— Это дело комитета завода. Может быть, комитет захочет принять всех, чтобы каждый работал через день. Или, может быть, комитет решит работать полный день за половинную плату. Мое дело — доложить, ваше — решать, Матвей Кондратьевич. Жертвы неизбежны.
Закончив свою речь, Колесов застраховал себя от возможных прорух, устранился от самого страшного — найма рабочих. Он знал, что комитет будет вынужден либо отбирать лучших, либо предоставить работу всем и вдвое снизить оплату. В том и в другом случае предприятие в первый же месяц даст прибыль, и он сумеет прикупить станки, отремонтировать старое оборудование и заставить завод работать в полную силу.
На помосте один за другим выступали будущие хозяева завода, и большинство приходило к заключению, что работу должны получить все. Матвей Ельников рассудил так:
— С голоду не умрем, а завод выпестуем. Деться нам некуда. — Он повторил давно известное о домах, огородах, коровах, с которыми невозможно расстаться коренным лутонинским жителям, и попросил выкликать фамилии комитетчиков.
Двенадцать человек с тринадцатым Матвеем Ельниковым должны будут стать правлением завода, в которое вошел и Колесов, отказавшийся назваться его председателем, предложив на этот пост, при своем заместительстве, Ельникова.
Началось последнее — подписание договора выкупа. Подписывались по цехам. За неграмотных рабочих на особых листах расписывались их товарищи, сыновья, родня. Некоторые осеняли себя крестным знамением перед тем, как поставить подпись.
Правление и Колесов, по требованию нотариуса, подписали самый договор, остальные листы с подписями будут подшиты к нему, пронумерованы и прошнурованы.
И на этот раз, с разрешения Мерцалова, Катя Иртегова поздравила товарищество и прибывших гостей дедовской водкой. Во избежание перепитая разлив и угощение были переданы в руки урядников.
Петр Демидович предусмотрел и эту мелочь.
— Вот видишь, Павлик, без листовок, без агитаторов, при участии властей и нотариуса в Тихой Лутоне произошла мирная революция на самом главном коробцовском заводе.
Павлу нечего было возразить.
Утром длинный, радостный гудок провозгласил начало новой жизни. Задолго до гудка проснулись рабочие бывшего коробцовского завода, над проходной которого висела временная вывеска: «Рабочее трудовое товарищество на паях».
XXXVI
Столль не миновал огласки в столичных либеральных газетах. Алексей Алексеевич Красавин делал из них выписки, чтобы прочитать их в кругах и сферах, в которые он вхож, а кроме этого, пользуясь доступом дочери Настеньки к единственной пока в Лутоне пишущей машинке «Ремингтон», принадлежащей Кате Иртеговой, размножил выписки для хождения по рукам. В газетах, доставляемых почтой Столлю, Красавин с удовольствием обводил черной рамкой печатные строки, касавшиеся побежденного заносчивого недруга.