Шутемов открыл глаза Стрехову, и то, что хотел сделать я для счастья тысяч людей, они сделают для себя.
А я искренне верил, что главное и единственное в переустройстве жизни — экономический подрыв капитализма изнутри, экономические реформы, а Марксово учение считал философией не для России. Мне нужно многому учиться и переучиваться… И прежде всего — реалистическим взглядам на жизнь во всех ее проявлениях…
Завеса стремительно и молниеносно спала с моих глаз. Мне ничего не нужно находить. Я возвращаюсь к тому, от чего ушел. Возвращаюсь, чтобы двигаться дальше.
Вот и все. Сказочник уходит из своей сказки. Я сказал об этом рабочим, и меня никто не обвинил. Не вините и вы. Я уезжаю и Сормово. В жизнь, в борьбу, в рабочее движение…
XLIII
— Не торопишься ли ты, Петя? — спросила его Катя, когда он закончил свою длинную исповедь.
— Нет, Катя. Во мне все оборвалось. Я ушел из своей сказки. Меня в ней больше нет и завтра не будет в Лутоне.
— Петя, — обнял его Павел Лутонин, — ты должен поверить — мне горестно и радостно, что я оказался прав, предвидя то, что случилось и чего не могло не случиться.
— Значит, вы оба покидаете меня? — спросила Катя. — И я одна остаюсь в сказке, из которой не хочу и не буду никуда уходить. И попробую без вас досказать ее, как могу, сколько хватит у меня сил и голоса.
Произнеся эти слова, Катя вдруг перестала быть мягкой, предупредительной, доброй, стала другой. Серьезная, строгая, властная, она, словно подтверждая, что теперь будет действовать одна, не удерживала их.
— Позавтракаем в другое, более радостное утро, — простилась она. — Сегодня оно хмуро, но погода изменчива.
Катя не предполагала в себе тех качеств, которые она обнаружила в это утро по уходе Колесова и Лутонина.
План действий родился тут же. Он уместился на одной страничке ее маленькой памятной книжки под номерами очередности намеченного:
«1. Пригласить Палицына. Узнать через Анатоля его имя и отчество.
2. Начать строить дорогу на Каму.
3. Купить у В. Ф. привекшенские леса.
4. Предупредить В. Ф. о несостоятельности Стрехова.
5. Запретить Денежкину пускать Шутемова на тележный завод.
6. Вернуть купчую Демиду Петровичу.
7. А дальше действовать смотря по обстоятельствам и советам Палицына».
Выполнение намеченного началось сразу же. Анатолю было сказано:
— Дорогой Анатолий Петрович, мне нужно вводиться в право тетушкиного наследства на Витиме. Лучшего поверенного, чем Палицын, забыла его имя, не найти. Помогите мне разыскать его.
Геннадий Наумович Палицын был снова вызван в Лутоню.
Разговор о дороге был начат с Матвеем Кондратьевичем Ельниковым. Он пришел в справном виде, в хороших сапогах и суконной паре. Председатель правления завода, выбранный хотя и для видимости, а все же выбранный. Ему она сказала так:
— Матвей Кондратьевич, хочу строить дорогу от Лутони до Камы. Она замышлялась еще покойным дедом и графом Коробцовым-Лапшиным, но не замыслилась. Когда до Камы можно будет приехать сухим колесом, заводу не потребуется стреховский металл.
— Так ведь это ж, голубка моя Катенька, тыщи да тыщи…
— Да уж такие ли тыщи, Матвей Кондратьевич? Наскребу.
Подошел старый скородел подрядчик Токмаков. С пожелтевшими картами начатой и оставленной дороги.
— Торговаться не будем, — предупредила его Катя, — время не ждет. Вам я даю жалованье триста рублей в месяц, дорожным десятникам — по сто рублей.
— А рабочие?
— Заводские рабочие. Рубль поденщина. Семьсот человек. Прикиньте.
— Куда же с такой оравой? Углядишь за всеми? — усомнился Токмаков.
— Глядеть за ними не надо будет, — вмешался Ельников. — У них свои глаза есть и свое понятие. Себе строят дорогу, к своему заводу.
Токмаков не принадлежал к тугодумам. Семьсот человек — неслыханная сила. Где насыпь, где гать, а где и мостишко на скорую руку, до лучших времен.
— Берусь, Екатерина Алексеевна. Сперва проеду проверю по старым столбам через топи, а от Лутони можно начинать хоть завтра.
Снова сход на остановившемся заводе рабочего товарищества и разговор без утайки. Говорил с рабочими Ельников.
— Будет дорога, будет и железо. Рупь в день — немалые деньги. Желающие строить дорогу — на запись к десятникам по артелям.
И началось строительство дороги на Каму. Артели провожали с духовым оркестром, с веселыми напутствиями. Узнав об этом, Стрехов впервые поколебался в затеянном Шутемовым запрете на железо. А вдруг да в самом деле пройдет на Каму дорога?
— Пугают, — успокаивал Шутемов дрогнувшего Глеба Трифоновича. — Это же тысячи и тысячи, — повторил он из слова в слово опасения, высказанные Ельниковым. — Где столько возьмет она?
Возьмет она столько или не возьмет, а наведаться к ней казалось необходимым Стрехову. Поздравить с приездом, выразить соболезнования по поводу кончины витимской тетушки.
XLIV
Стрехов, одевшись потемнее, потраурнее, изобразив скорбь на своем лице, пришел в дом Иртеговой.
Катя поблагодарила за честь, оказанную ей, и ждала, с чего начнет и как поведет себя дальше Стрехов. Наверно, уже узнал о купленном у графини лесе.
— Удивляюсь, Екатерина Алексеевна, зачем вам понадобилась дорога на Каму?
— Надоело ездить через Векшу, за сто верст киселя хлебать, колеса ломать, в избах ночевать. А тут прямешенько. Меньше шестидесяти верст. Токмаков нашел, как спрямить путь. Да и дедушкина память мне дорога. Он так уговаривал графа достроить дорогу.
Стрехов изобразил добренькую улыбочку и заботливо принялся внушать:
— Дорога возьмет очень много денег, подумали ли вы об этом, Екатерина Алексеевна?
— Токмаков пусть думает. У меня своих забот достаточно.
— Но ведь деньги же! — вернулся к начатому разговору Стрехов. — Ваши деньги!
— Ну, конечно, мои, Глеб Трифонович. Но куда мне их столько? За десять жизней не прожить. А тут еще, кроме дедушкиных, тетушкины прииски… Не дворцы же мне строить. Не в монастыри же их отдавать. Дорога людям нужнее.
— Но и о себе, Екатерина Алексеевна, не следует забывать.
— А я и не забываю. Купила лес у графини, — сказала она совсем небрежно.
— Какой лес? — настороженно спросил Стрехов.
— Пока верхний. Привекшенский.
— Привекшенский? А зачем он вам, осмелюсь спросить?
— Люблю собирать грибы. С детства это у меня. А когда свой лес, то и грибы свои. Никто до нас с Марфой Максимовной их не оберет. Там столько белых…
— Вы правы, Екатерина Алексеевна. Грибы и углежжение — доходнейшие статьи.
Катя испуганно посмотрела на Стрехова.
— Углежжение? Бог с вами, это же перевод леса и гибель грибам! Ради них он и куплен мной.
Стрехов заерзал на стуле.
— Да, но на чем будет производится плавка чугуна, если не будет древесного угля? Лес для этого и существует, чтобы сгорать.
Катя махнула рукой и с той же непосредственностью сказала:
— Пусть чей-то лес рубится для угля, но не мой. Стрехов почувствовал легкое удушье.
— Но я же в договоре с графиней на прорубку и выжигание угля.
— Она мне этого не говорила. Правда, Варвара Федоровна жаловалась, что вы ей должны за порубки сколько-то тысяч и предлагаете вместо денег вексель. Как плохо, когда приходится прибегать к векселям. Это всегда портит отношения должников и кредиторов. Слава богу, что ни я вам, ни вы мне ничем не обязаны. Хотите чаю? Или, может быть, дедовской?
— Благодарю, я при таком известии не откажусь от нее. Но как же, где я теперь буду производить порубки?
— Глеб Трифонович, ну право же, такие вопросы скучны мне. Что я, лесничий? Углежог? Рассказали бы лучше о Петербурге, где вы провели почти всю зиму.